Во всем Хьюстоне не было семьи счастливее О’Мэлли. Мистер О’Мэлли занимал ответственный пост в одной из наших крупных пивоварен, был бережливым гражданином, снисходительным мужем и отцом. Его сын Пэт, один из совладельцев процветающей бакалейной лавочки, воскресными вечерами вместе с маленьким оркестром приходил в здание на одной из самых тихих наших немощеных аллей и там играл сладкую музыку на валторне в строе ми-бемоль.

Любимицей и надеждой семьи была младшая дочь, Кэтлин: девятнадцать лет, смоляные локоны, черты лица Богородицы, черные глаза словно вороново крыло. Они жили в маленьком домике, укрытом вьющимися розами, недалеко от угла, где сворачивал трамвай.

Кэтлин была помолвлена с Фергюсом О’Холлиханом, живым, рослым и смышленым молодым человеком, который наносил ей визит каждый вечер, и его руки и лицо были безупречно вымыты, а мокрые волосы зачесаны вниз на лоб, и казалось, что они не редеют, а просто отправились за подкреплением. Поздними воскресными вечерами Кэтлин и Фергюс гуляли рука об руку и заходили в «Gesundheit Bier Garten», струнный оркестрик наигрывал песни милой древней родины, а они сидели в уголке, где потемней, за маленьким круглым столиком, и чокались стаканами так, как могут только родственные и влюбленные души. Свадьба ожидалась в июне, и Кэтлин, как принято у ее народа, уже подготовила приданое и разные пожитки. В шкафу лежали кипы чудесно вышитого белья, тонкого льняного и камчатого; стопками высились столовые скатерти, платки и полотенца, а широкие ящики комода были заполнены изящной, обшитой кружевами одеждой, которую Кэтлин, будучи скромной ирландской девушкой и вовсе не нью-йоркской миллионершей, стеснительно хранила подальше от чужого внимания, а не описывала всему городу в колонке «Пост». Кэтлин собственноручно сшила эти вещи, вложив в них немало любви, прилежания и терпения, чтобы они стали символом верности, а не поводом для известности. Все соседки завидовали удаче Кэтлин, потому как Фергюс был статным молодым человеком, а дело его процветало. Он мог выпить больше всех виски, рассказывал самые смешные анекдоты, и никто из их знакомых не мог петь «Зеленый плащ носить» так, как он, чтобы в тихую ночь песня уносилась далеко-далеко.

Словом, темноволосая Кэтлин была счастлива, и над рукоделием она склонялась румяная, сияющая – но увы! Оставались считаные дни перед тем, как змий вторгнется в ее Эдем.

Однажды Кэтлин сидела у своего окошка, наполовину заросшего лозами жимолости, как вдруг в отдалении она увидела Фергюса, идущего по улице вместе с еще одним, низкобровым, подозрительного вида мужчиной с бегающими глазками и змеиными движениями.

Сердце у нее сжалось зловещим, тяжелым предчувствием: в спутнике Фергюса она узнала члена Хьюстонской ассоциации молодых христиан со скверной репутацией. С этого момента душа Кэтлин потеряла покой. Когда Фергюс пришел навестить ее в тот вечер, его рассеянные глаза смотрели иначе. Взяв дрожащей рукой стакан ржаного виски, предложенный Кэтлин, он пел для нее:

Эту унылую меланхоличную песнь ирландцы всегда исполняют, обнаружив себя в особо бодром расположении духа, но его голос звучал горько и страдальчески.

Кэтлин была мудра и бранить его не стала. Она старалась глядеть весело и бодро, хотя душа ее болела из-за перемены в Фергюсе. И на следующий день, и после она снова и снова видела низкобрового искусителя, виновника его преображения.

День ото дня Фергюс бледнел и всё больше замыкался в себе. Когда-то живое, смеющееся лицо стало задумчивым и угрюмым. Он едва ли с кем-то заговаривал, а однажды, когда мистер О’Мэлли из бочонка только что с пивоварни наполнил ему крупный стакан, он вздохнул так глубоко и скорбно, что пена разлетелась по комнате.

– Кэтлин, – обратился к ней однажды ее батюшка, – да что приключилось с этим длинноногим omadhaun[60] Фергюсом? Будто одной ногой в собственной могиле застрял.

– Ах, папа! – разрыдалась Кэтлин. – Не знаю, он совсем увяз в каком-то болоте.

Давайте же присоединимся к Фергюсу и зловещему незнакомцу, а там подглядим, какими чарами опутан наш герой.

Уильям К. Микс был членом широко известной Ассоциации молодых христиан. Его родители, будучи честными и уважаемыми хьюстонцами, постарались привить ему лучшие идеалы и вырастить из него добропорядочного и деятельного члена общества. Примерно в восемнадцать лет он однажды поздно вечером повстречал на улице человека, который убедил его заглянуть в помещение Ассоциации.

Он принял ванну, присоединился к хоровому исполнению псалма, какой-то угодливый молодой человек уговорил его на партию в шашки, и в конце концов он плюнул на всякую сдержанность, не задумываясь ни о матери, ни о возвращении домой, откинулся в глубоком кресле и погрузился в чтение передовиц религиозной газеты.

Начало было положено. Постепенно овеществились бакенбарды и белые воротнички, и заманчивые порядки его товарищей так быстро пленили его, что ни один проводимый Ассоциацией фестиваль мороженого или клубничных лакомств, ни один Песенный вечер в общем холле не обходился без мистера Микса. Для Ассоциации он превратился в такого человека, которого обычно называют «зазывалой», и многие несчастные заблудшие юноши, бесцельно слонявшиеся в то время по хьюстонским улицам, надолго запомнили любезный, вкрадчивый, внушающий доверие голос низкобрового Уильяма Микса, который лукаво обращался к ним и приглашал зайти в великолепный сияющий холл Ассоциации молодых христиан.

Вот уже давно Уильям Микс положил глаз на Фергюса О’Холлихана. В молодом ирландце с невинной и простой душой он разглядел легкую добычу.

Однажды он зашел в лавку Фергюса, купил что-то по мелочи и пригласил его в здание Ассоциации.

– Ладно, – согласился Фергюс, – почему бы и не сходить, покупателей сегодня не бог весть сколько. А не купить ли нам бутылочку виски, чтобы скрасить время?

– Ни к чему, – хитро улыбнулся Уильям. – Питья у нас в достатке.

Они прошли по улице, именно тогда Кэтлин их и заметила, и тучи начали сгущаться над ее молодым счастьем.

Уильям показал Фергюсу дорогу прямо до лестницы, ведущей в холл, быстро осмотрелся колким взглядом, проверяя, нет ли слежки, и вместе они поднялись к дверям.

– Что же это вы здесь проводите? – поразился Фергюс, оглядывая холл.

– Мы читаем, поем, молимся, – кратко ответил Уильям. – А теперь пройдемте-ка сюда, мистер О’Холлихан, я хочу вам кое-что показать.

Уильям подошел к рефрижератору, до краев наполнил стакан водой со льдом, улыбнулся холодно и безжалостно углом рта и протянул стакан Фергюсу.

О милая Кэтлин, в оплетенном розами домишке тебе суждено пролить еще немало слез. Если бы только быть любви всемогущей, тот стакан с игристой водой она бы швырнула об пол, прежде чем он успел коснуться губ твоего любимого!

Фергюс взял стакан и с удивлением рассмотрел прозрачную жидкость; вдруг, поддавшись какому-то порыву, опрокинул стакан и выпил все до последней капли. Пока он пил, Уильям Микс потирал холодные руки и ликовал, а дьявольские его глаза блестели от удовлетворения.

– Что это за штука? – удивился Фергюс. – Эта хладная, бодрящая влага, что вдохнула совершенную свежесть в мою разгоряченную плоть? Что есть сей нектар без вкуса и цвета, но сладкий, как воздух поутру, утоляющий жажду, но не возбуждающий чувств? Скажите же, мистер Микс, возможно ль найти его где-либо еще?

– Сие есть вода, – мягко ответил Уильям, – и пить ее можно вдоволь.

– Я столько ходил на лодке по реке, – пробормотал Фергюс, – и столько раз мыл руки у колонки дома, но никогда прежде мне не случалось познать воду.

Фергюс осушал стакан за стаканом из рефрижератора и под конец неохотно позволил Уильяму вывести его из холла.

Они расстались у дверей, и Фергюс направился вниз по улице, только время от времени тихонько изумляясь, словно видел счастливый сон:

– Вода! Вода!

А Уильям Микс глядел ему вслед, и его темное лицо скалилось в злорадной ухмылке.

И в тот же вечер, закрыв лавку, Фергюс зашагал домой – и вдруг задохнулся от нестерпимой жажды. Невиданный напиток, вселивший в него такую чудесную бодрость, уже поработил его.

Он зашел в небольшой салун на углу, куда обычно заглядывал промочить горло. Бармен мигом достал кружку и потянулся к бутыли под стойкой.

– Постой, – сказал Фергюс, – не спеши так. Налей мне стакан воды, будь любезен.

– Вы мне должен айн доллар унт пять цент, – заспорил бармен. – Прошу, мистер Холлихан, платите мне сейчас, раньше как сойдете себя с ума и не помните, и я буду вам очень спасибо.

Фергюс бросил деньги на прилавок и поплелся прочь из салуна.

В ту ночь он так и не вернулся к Кэтлин – слишком тошно ему было. Он шатался по городу, изнывая от жажды, как вдруг увидел кусок льда, выпавший из фургона ледовоза, с кокосовый орех размером. Он ухватился за него обеими руками, спрятался за кучей дров и принялся жадно сосать лед, и пальцы его тряслись, а глаза налились кровью.

После того дня он хранил кувшин с водой у себя под прилавком, за какими-нибудь бочками, и если получалось улучить минутку, когда на него не обращали внимания, он пригибался, доставал кувшин, и злополучная жидкость, по вине которой угасали блестящие темные глаза Кэтлин, лилась в пылающую гортань.

То был вечер свадьбы Кэтлин. Гостиная маленького домика так и сияла, а стены были украшены розами и ветвями кипарисов. Капский жасмин наполнял дом прекрасным благоуханием, а рамы картин и спинки стульев украсили белыми лилиями. Церемония ожидалась в девять часов, а гости начали стягиваться к семи, поскольку запахи дивной стряпни миссис О’Мэлли витали по всей округе.

В углу гостиной, на складном столике, украшенном фиалками и хвоей, установили бочонок с холодным как лед виски, а на столе посредине комнаты красовались заграничные бокалы, и их полированные бока блестели как раз так, как подобало случаю.

С каждой минутой у Кэтлин становилось все легче на сердце. «Когда Фергюс станет моим, – раздумывала она, – я буду с ним так ласкова и нежна, что он позабудет про свою странную тоску. А если не выйдет, уж я оттаскаю его за волосы».

Тянулись минуты, и в половине восьмого Кэтлин, краснея и робко пряча глаза, прекрасная, как Лорелея, что на рдеющих вершинах Рейна зачаровывала и похищала души пловцов, заняла место у бочонка, чтобы смущенно наливать друзьям отца бокал за бокалом алый виски, который едва уступал цветом ее прелестному румяному лицу.

Без четверти девять Фергюс так и не явился, присутствовавшие заволновались.

Без десяти девять мистер О’Мэлли сходил за охотничьим ружьем и аккуратно его зарядил. Кэтлин зарыдала.

Где же Фергюс О’Холлихан?

В ослепительных залах Ассоциации молодых христиан собралась компания развеселых юношей.

Втайне от большинства граждан в подобных местах разворачиваются поразительные сцены. Нашей полиции достоверно известно, что эти притоны существуют, но уж так устроена наша городская власть, что стражи порядка нечасто навещают заведения такого рода. Двое-трое молодых людей, поглощенных игрой в шашки, лихорадочно помогали сопернику переворачивать дамки, сжимали губы и не отрывали от доски ввалившихся глаз, часто отличающих людей их статуса. Один паренек музицировал на гитаре, а из угла доносился грубый хохот кого-то, кто читал газету «Остин Стейтсмэн».

Один из столиков у стены заняли Фергюс О’Холлихан и Уильям Микс. Перед ними на подносе стояли два высоких стакана ледяной воды. Тихо и коварно говорил Уильям Микс, и на лице Фергюса было написано безрассудное отчаяние.

– Трезвость, – вкрадчиво рассуждал Уильям, не сводя змеиных глаз с простого и живого лица Фергюса, – трезвость – одна из наших основополагающих добродетелей. К чему человеку позорить самого себя, повреждать разум, умерщвлять сознание, заключать себя в оковы, которые будут препятствовать лучшим начинаниям всё сильнее, пока не истребят самые прекрасные мечты? Да будем же мы человеками и да проживем свои жизни сдержанно и осмотрительно. Поверьте мне, мистер О’Холлихан, это лучший путь.

Неверной рукой Фергюс опрокинул в рот стакан воды.

– Еще, – просипел он, лихорадочно блуждая глазами. Проходивший мимо член Ассоциации помешкал и положил руку Уильяму на плечо.

– Старина, – прошептал он, – парни слышали, что тебе попался безвольный дурачок, но ты смотри не переусердствуй. Мы же не хотим бурить новую артезианскую скважину.

Уильям бросил на юношу досадливый взгляд, и тот ушел.

В этот миг квартет запел «Ты, причастный благодатям», и Фергюс, позабыв всех, кого знал, и презрев лучшие побуждения, присоединил к хору свой сильный тенор, не видя злорадную усмешку на лице Уильяма Микса.

А в эту самую минуту Кэтлин рыдала в объятиях матери. Мистер О’Мэлли забивал пыж в ружье, а прекрасный свадебный ужин остывал на праздничном столе.

Вдруг за окнами холла духовой оркестр заиграл любимую песенку Кэтлин. И Фергюс очнулся. Он вскочил на ноги, перевернул разом стол и Уильяма Микса. Уильям одним прыжком оказался у рефрижератора, наполнил стакан водой и всучил Фергюсу в руки. Тот грохнул стакан об пол и ринулся к дверям. Там его поджидал с пожарным шлангом секретарь Ассоциации, и его лицо обдала мощная прицельная струя воды. Фергюс, накрепко стиснув зубы, одним ударом в челюсть отправил его в нокаут и понесся вниз по лестнице.

Когда пробило девять часов, мистер О’Мэлли насадил на ружье два капсюля, себе на голову шапку и отправился на поиски претендента в зятья. Дверь распахнулась настежь, в гостиную влетел Фергюс. Кэтлин бросилась навстречу, чтобы заключить его в объятия, но он сурово отстранил ее от себя.

– Сперва, – объявил он, – я должен выполнить долг.

Он упал на колени перед бочонком с виски, прильнул к трубке губами и повернул кран.

Пойте, радостные пташки, на зеленых ветвях, но и вполовину ваш щебет не будет так прекрасен, как песня, разлившаяся в сердце милой Кэтлин.

Когда Фергюс поднялся на ноги рядом с бочонком, он вновь был прежним Фергюсом. Он прижал к сердцу невесту, и мистер О’Мэлли на радостях выпустил оба заряда в потолок. Фергюс был спасен.