Представленный очерк о нравах и обычаях южан выиграл конкурс, проводимый бостонской газетой, а принадлежит он перу юной леди из Бостона, которая в одной из передовых школ этого города работает учительницей. Она никогда не бывала на Юге, но верно переданный колорит и портреты персонажей говорят о глубоком знании текстов миссис Г. Б.-Стоу, Элбиона У. Турже и других известных хроникеров южного быта. Любой южанин опознает точные описания местных характеров и правдоподобие описанной жизни южных плантаторов.

– И ты поедешь, Пенелопа? – спросил Сайрус.

– Таков мой долг, – кивнула я. – Отправиться в Техас и принести его невежественным обитателям столько света знаний, сколько мне будет под силу, – это великая миссия. Школа, которую мне предложили, будет платить мне хорошее жалованье, и, если я смогу привить диким людям тех мест хоть толику нашей культуры и изящества, я буду счастлива.

– Так значит, прощай.

И Сайрус протянул мне руку.

Никогда раньше я не видела его в таких пылких чувствах.

Мгновение я сжимала его руку в своей, а потом поднялась в поезд, готовый помчать меня навстречу новому поприщу.

Мы с Сайрусом были помолвлены уже пятнадцать лет. Он был профессором химии в Университете штата Массачусетс. Мне же предлагали сорок долларов ежемесячно, если я поеду преподавать в частной школе в одном маленьком техасском городке, и я согласилась. Университетская кафедра выплачивала Сайрусу двадцать долларов в месяц. Вот уже пятнадцать лет он ждал, когда я накоплю достаточно денег, чтобы мы могли жениться. Я ухватилась за этот шанс, пообещала себе жить экономно, и спустя еще пятнадцать лет, если только я не уйду с должности, мы могли бы сыграть свадьбу.

За проживание мне платить не пришлось, так как де Веры, одна из старейших и благороднейших фамилий на всем Юге, предложили мне комнату в их доме. В семье было несколько детей, которые с волнением ожидали, что их маленькая школа вот-вот заручится дельным преподавателем.

От вокзала меня вез темнокожий мужчина, который приблизился и почтительно спросил, не мисс Кук ли я. Мой чемодан поместили в машину, которая представляла собой старую шаткую карету скорой помощи, запряженную парой жалких мулов, и я поднялась на козлы к кучеру, который назвался Питом.

Мы ехали по тенистой дороге, когда Пит вдруг разрыдался, словно сердце его обливалось кровью.

– Друг мой, – обратилась к нему я, – не поверишь ли ты мне свою беду?

– О барышня, – проговорил он в перерывах между всхлипываниями. – Да просто мне на глаза попалась цепочка, которая вон с постромков виснет обшарпанная, ну вот я и вспомнил массу[53] Линкама, на небе сущего, да как он нас всех убогих рабов освободил.

– Пит, – сказала я, – нам не должно сетовать. В небесной обители тех, кто блажен, тебя ожидает и твой божественный освободитель. Со всем воинством небесным Авраам Линкольн поет аллилуйя, а на его челе сияет венец славы.

Я нежно приобняла Пита за плечо.

Бедный, кроткий человек, под темной кожей которого чистое словно снег сердце было переполнено благодарностью, долго еще плакал, вспоминая мученика Линкольна, так что я прижала его голову к моей груди, а он так и всхлипывал безудержно всю дорогу до Веретона, пока я сама понукала мулов.

Веретон оказался характерной для Юга усадьбой. Мне заранее объяснили, что де Веры оставались весьма зажиточной семьей, хотя и потеряли многое во время восстания, и что они по-прежнему следовали образу жизни плантаторов-аристократов.

Двухэтажный дом был выстроен в форме квадрата. Впереди большие белые опоры образовывали портик, и вокруг всего дома бежали длинные веранды, густо оплетенные плющом и жимолостью.

Спустившись из кареты скорой помощи, я услышала чью-то бойкую речь, а затем увидела, как из парадных дверей выбегает сперва крупный мул, а за ним леди с метелкой в руке. Мул улегся на веранде, а леди приблизилась ко мне.

– Так это вы мисс Кук? – спросила она мягким расплывчатым выговором.

Я поклонилась.

– Я миссис де Вер, – представилась она. – Идемте, но смотрите не споткнитесь о треклятого мула. Никак его не выгнать из дома.

Я прошла в гостиную и замерла, в изумлении озираясь по сторонам. Комната была великолепно меблирована, но в каждой мелочи проявлялись южные леность и беспечность. В одном углу стояла тачка с застывшим раствором, оставшаяся с тех времен, когда каменщики возводили этот дом. Пианино использовалось как насест пятью-шестью курицами, а на люстре висела пара брюк.

Миссис де Вер обладала бледным аристократическим лицом с античными чертами, белоснежные волосы она укладывала безукоризненными завитками. На ней красовалось черное атласное платье, на руках и у горла сверкали алмазы. Ее глаза были черны, взгляд пронзителен, брови темны. Я опустилась в свое кресло, а она вытянула длинный брусок из пачки жевательного табака, лежавшей на серебряной подставке-визитнице, и надкусила его с угла.

– А вы как, пошаливаете? – спросила она с улыбкой.

Я покачала головой.

– Да ну вас к черту! – усомнилась она.

И в этот момент к веранде – или к галерее, как говорят техасцы, – примчалась лошадь, кто-то спешился и вошел в комнату.

Никогда мне не забыть тот миг, когда я впервые увидела Обри де Вера.

Ростом он превышал два метра, и лицо его было прекрасно. Он был идеальной копией Иоанна Крестителя с картины Андреадель Сарто. Темные, бездонные глаза полны невыразимой тоски, а тонкие черты патриция и облик представителя hautmonde[54] решительно выдавали потомка длинной череды аристократов.

На нем был костюм последнего фасона, но я заметила, что он бос, а вниз от уголков рта бегут струйки бурой табачной слюны.

На голове он носил гигантское мексиканское сомбреро. Рубашки не было, но сюртук, расстегнутый и откинутый назад, позволял увидеть на широкой груди огромный сверкающий бриллиант, шнурком подвязанный к кисее исподней рубашки.

– Мой сын Обри; мисс Кук, – лениво представила нас друг другу миссис де Вер.

Мистер де Вер вынул изо рта шматок табака и метнул его за пианино.

– Вы, полагаю, та самая леди, любезно согласившаяся позаботиться о наших схоластических нуждах, – полуутвердительно произнес он глубоким музыкальным баритоном.

Я склонила голову.

– Я знаю ваших сородичей. – На его красивое лицо пала тень. – Они так и рыщут во мраке своих отсталых идеалов невежества и предубеждения. Какого вы мнения о Джефферсоне Дэвисе?

Я не дрогнув смотрела в его пылающие глаза.

– Он был предателем, – ответила я.

Мистер де Вер мелодично рассмеялся, а потом нагнулся и вынул сосновую щепку, застрявшую между пальцев ног. Затем он подошел к матери и поприветствовал ее с теми рыцарскими почтительностью и галантностью, которые до сих пор живут в сынах Юга:

– Что мы сегодня подаем на ужин, мамуля?

– Как тебе, щенок ты эдакий, заблагорассудится, – откликнулась миссис де Вер.

Обри де Вер протянул руку и схватил одну из куриц, гнездившихся на пианино. Свернул ей шею, бросил трепещущее и подрагивающее тельце на изысканный брюссельский ковер. Стремительно шагнул ко мне и встал, возвышаясь словно мстящий бог, одна рука воздета к небу, другая указывает на смертную агонию птицы.

– Таков Юг, – зазвучал его громоподобный рев, – окровавленный, задыхающийся Юг после Геттисберга. Сегодня вы будете пировать пир на его мертвом теле, как ваши земляки празднуют вот уже тридцать лет.

С чудовищным проклятием он отшвырнул куриную голову мне прямо в лицо, тут же упал на колено и преклонил царственную голову.

– Простите меня, мисс Кук, – сказал он, – я вовсе не хотел вас оскорбить. В этот самый день двадцать восемь лет назад мой отец был убит в сражении при Шайло.

Когда прозвонил колокольчик, призывая к ужину, меня провели в длинную вычурную комнату, обшитую панелями из темного дуба и освещенную парафиновыми свечами.

Обри де Вер сидел в дальнем конце стола и нарезал мясо. Сюртук он снял, и теперь исподняя рубашка плотно облегала и вырисовывала каждый мускул его торса, стройного, как у Умирающего галла в Ватикане в сердце Рима. Ужин был воистину южным. На одном конце стола в окружении сладкого картофеля лежал огромный опоссум с разинутым ртом, а все остальное пространство уставляли блюда с капустой, жареной курицей, фруктовым кексом, хурмой, горячими пресными крекерами, черными ягодами боярышника, плодами страстоцвета, жареным сомом, кленовым сиропом, мамалыгой, мороженым, сардельками, бананами, хрустящим хлебом со шкварками, ананасами, большими тыквами, диким виноградом и яблочными пирогами.

Прислуживал негр Пит, но вот, принеся мистеру де Веру подливку, он пролил немного на скатерть. Рявкнув, словно тигр, Обри де Вер вскочил на ноги и по рукоять вогнал нож для разделки мяса в грудь Пита. Бедный негр рухнул на пол, я метнулась к нему и приподняла его голову.

– Прощайте, барышня, – прошептал он. – Слышу, анхелы поют, а вот блаженный мастерь Авраам Линкаммне и улыбается, а за ним белоснежный божий тристол. Прощайте, барышня, старику Питу пора домой.

Я поднялась и вперила взгляд в мистера де Вера.

– Чудовище! – крикнула я. – Вы убили его!

Он легко коснулся серебряного колокольчика, и рядом возник еще один слуга.

– Вынеси это тело и принеси мне чистый нож, – приказал он. – Вернитесь к столу, мисс Кук. Как и во всех ваших земляках, у вас заметна склонность к темному мясу. Дорогая мамуля, у меня здесь отменный кусок опоссума, хотите, вам подадут?

Наутро я познакомилась с четырьмя младшими де Верами и нашла их смышлеными паиньками. Это были два мальчика и две девочки в возрасте от десяти до шестнадцати лет. Маленькое здание школы располагалось в полумиле ниже по прекрасной деревенской дороге, по обе стороны заросшей травой и цветами. В моей школе насчитывалось пятнадцать учеников, и за исключением некоторых подробностей я бы сочла жизнь в Веретоне истинным раем. В первый месяц я сберегла сорок два доллара. Сорок приходилось на мое жалованье, а еще два я заработала, давая ученикам небольшие кредиты на пару дней, а они потом сверх суммы долга добавляли десять-двадцать центов.

Во мне развилась серьезная увлеченность нравом Обри де Вера. Он был одной из самых благородных и почтенных натур, какие мне доводилось встречать, но традиции и устои общества, в котором он жил, оказывали на нее такое сильное воздействие, что от врожденного великодушия едва ли осталась хоть одна крупица.

Он получил великолепное образование в Виргинском университете, был искусным оратором, музыкантом, художником, но с раннего детства ему позволялось следовать любой блажи, потакать каждому своему капризу, и мужской характер, увы, портила несдержанность.

Однажды я коротала вечер в музыкальной гостиной на втором этаже усадьбы де Веров, играя чудеснейший шубертовский лид «Слышишь, в роще зазвучали песни соловья?», как вдруг вошел Обри де Вер. В последнее время, следуя какой-то неясной прихоти, он стал щепетильнее в выборе платья.

В этот вечер на нем была рубашка, распахнутая и являвшая крупные ключицы, а поверх он надел жакет черного бархата, замысловато обшитый золотым шнуром. На руках красовались белые лайковые перчатки, и я заметила, что ноги, которые он категорически отказывался прятать в обувь, недавно вымыты у колонки. Он был в крайне скверном, ехидном расположении духа и первым же делом отпустил наиязвительнейшую тираду в адрес Гранта, Линкольна, Джорджа Фрэнсиса Трейна и других героев Союза[55]. Он уселся на столик в центре комнаты и принялся почесывать щиколотку одной ноги босым пальцем другой, зная, что это всегда меня раздражает.

Я, полная решимости не выходить из себя, продолжала играть.

– Пардон, мисс Кук, – вдруг сказал он, – но вы сфальшивили, когда исполняли руладу в уменьшенном септаккорде.

– Я так не думаю, – ответила я.

– Лгунишка! – прошипел он. – Вы сыграли бекар, тогда как указан диез. Надо было брать вот эту ноту.

Что-то просвистело в воздухе. Расположившись на столике в середине комнаты, он сквозь зубы выплюнул струйку густой табачной слюны, и плевок с безжалостной меткостью шлепнулся на черную клавишу ля-диеза. Я приподнялась со скамьи, несколько уязвленная, но с улыбкой.

– Вы оскорблены, – с издевкой заявил он. – Вам не по нраву наши южные порядки. Думаете, что я unmauvaissujet[56]. По-вашему, нам здесь не хватает такта, savoir-vivre[57]. Эта ваша бостонская культурность убеждает вас, что в наших любезностях звучат фальшивые ноты, что наши манеры недостаточно утонченны и изысканны. Не пытайтесь отрицать.

– Мистер де Вер, – холодно ответила я, – ваши насмешки меня не задевают. Я здесь, чтобы исполнять свой долг. Вы в собственном доме вольны поступать как пожелаете. Вы не сдвинете одну ногу, чтобы я могла пройти?

Мистер де Вер вскочил со столика и стиснул меня в объятиях.

– Пенелопа, – вскричал он жутким голосом, – я люблю тебя! Ничтожный ты сухарь, затравленная до землистости лица, пучеглазая, чопорная, костлявая янки-учителишка. Я полюбил тебя с первого взгляда. Ты выйдешь за меня?

– Пустите меня! – крикнула я, брыкаясь изо всех сил. – О, отчего со мной рядом нет Сайруса!

– Сайрус? – проревел мистер де Вер. – Что еще за Сайрус? Клянусь богом, он тебя не получит!

Одной рукой он занес меня над головой и выкинул через застекленное окно во двор внизу. Потом он начал забрасывать меня мебелью, всей, что была в комнате, и в завершение полетело пианино. Я слышала, как он стремглав бросился по лестнице вниз, а потом почувствовала что-то жидкое, стекающее по обломкам мебели. Я узнала едкий запах керосина, услышала, как чиркнула спичка и загудело пламя; меня вдруг обдало мучительным жаром, и больше я уже ничего не помнила.

Я очнулась в постели, миссис де Вер сидела рядом и обмахивала мне лицо.

Я попыталась встать, но сил у меня совсем не было.

– Лежите смирно, – мягко сказала миссис де Вер. – Вас лихорадило две недели. Вы должны простить моего сына; боюсь, он мог вас напугать. Он вас так сильно любит, вот только вспыльчив очень.

– Где он? – пробормотала я.

– Он уехал за Сайрусом и с минуты на минуту должен вернуться.

– Как я вырвалась из того ужасного костра?

– Вас спас Обри. Когда прошел его приступ, он раскидал горящую мебель и отнес вас наверх.

Через несколько минут я услышала шаги, подняла взгляд и увидела у постели Обри де Вера и Сайруса Поттса.

– Сайрус, – простонала я.

– Как делишки, Пенелопа? – отозвался Сайрус.

Я не успела ответить: снаружи раздался громкий нечеловеческий вопль. Парадную дверь выломали, и десяток мужчин в масках ворвались в комнату.

– Здесь и правда янки, ах ты черт! – закричали они. – Линчевать его!

Обри де Вер вцепился в ножку стола и убил всех смутьянов до единого.

– Сайрус Поттс, – прогремел он, – целуй эту детскую няньку, а не то голову тебе размозжу, будешь следующий.

Сайрус чмокнул меня куда-то в лицо быстрым пустым поцелуем.

Неделю спустя мы с Сайрусом возвращались в Бостон. Его зарплату подняли до двадцати пяти долларов в месяц, а я накопила двести десять.

Обри де Вер сопроводил нас на перрон. Под мышкой он нес бочонок динамита. Когда наш поезд отошел от станции, он уселся на этот бочонок и коснулся его зажженной спичкой.

Большой палец его ноги залетел в окно вагона и упал мне на юбку.

Сайрус не ревнивого темперамента, а потому у меня на письменном столе теперь стоит бутылочка спирта с тем большим пальцем. Мы уже обвенчались, и я никогда больше не поеду на Юг.

Слишком несдержанны эти южане.