Около двух лет назад один видный и принимаемый во всех обществах Хьюстона молодой денди загадочным образом исчез. Он был эталоном моды, влияние которого на протяжении нескольких лет распространялось на весь город магнолий. Особо этот человек славился утонченным и модным платьем, первым представляя обществу новейшую моду и правильные стили. Никому во всем Хьюстоне никогда не доводилось видеть ни единой морщинки на его элегантно подогнанной одежде, ни одного пятна на безупречно белых манжетах. Он располагал достаточным состоянием, чтобы посвящать светскому обществу и искусству одеваться все свое время, манерами и выправкой уступая разве что знаменитому Красавчику Браммеллу.

Примерно год назад в нем стали заметны несвойственные ранее обеспокоенность и замкнутость. Благодаря любезному и озорному характеру он сохранял верность честерфилдским идеалам, однако день ото дня становился все молчаливее и угрюмее, будто что-то тяготело над его душой. Внезапно, не сказав ни слова на прощание, он словно провалился сквозь землю. На его счету в банке оставалась солидная сумма, и общество ломало голову над возможной причиной его исчезновения. У него не было родственников в Хьюстоне, а так как ветреность поклонников давно вошла в поговорку, все его знакомые и беспечные друзья вскоре выкинули его из головы.

Спустя долгое время тайна наконец была разгадана. Один хьюстонский коммерсант, близкий спутник молодого денди, в сентябре отправился в Европу.

Когда он был в Италии, ему захотелось увидеть один старый монастырь высоко в Альпах; он поднялся на перевал Сан-Джакомо, узкую тропу, на которой с трудом могли бы развернуться два всадника, и посреди ледников Лепонтинских Альп совершил восхождение на высоту семи тысяч футов. На далекой вершине, укутанной снегом, ему был виден монастырь францисканских монахов – цизальпинских миноритов.

Он осторожно пробирался вперед по тропинке, но то и дело останавливался, чтобы полюбоваться на радужные нимбы, отражающиеся ото льда, или на необъятные сугробы, выстилавшие расщелины высоко над его головой.

Спустя шесть часов изнурительного пути он стоял перед массивными железными воротами монастыря. Он позвонил в колокол, и суровый привратник пригласил его войти и воспользоваться гостеприимством братии. Его провели длинным темным коридором с полом и стенами из холодного серого камня. Монах, ведущий его, приказал ему подождать, так как здесь вот-вот должны были пройти братья, направляющиеся в кельи на вечернюю молитву. Низко и глубоко прозвучал колокол; большие двери тихо растворились, и череда монахов с бритыми головами прошествовала медленно и бесшумно. Не поднимая глаз, они перебирали четки, и губы их шевелились в неслышной молитве.

Когда процессия поравнялась с гостем, он был поражен, увидев среди благочестивых монахов фигуру того, кто однажды щеголял в Хьюстоне офицерскими усиками и элегантными нарядами.

Он позвал его по имени, и монах, вздрогнув, поднял голову и отделился от рядов кающихся братьев. Остальные продолжили немое шествие, пока не исчезли за большими дверями напротив.

Человек из Хьюстона в изумлении посмотрел на монаха.

Монашеское одеяние, перепоясанное пеньковой веревкой, ниспадало до пола вековечными ровными складками. Затылок был выбрит, а черты казались по-девичьи гладкими, но наибольшее внимание приковывали излучаемые им покой и безмятежное счастье. Вечно тревожный и отрешенный взгляд, который его друзья замечали прежде, исчез без следа.

Все вокруг он озарял покойной ангельской благостью.

– Во имя всего святого, – воскликнул его приятель, – как тебя сюда занесло! С чего это ты себя упрятал, отказался, чтобы здесь прозябать, от друзей и всех радостей света?

– Выслушай меня, и всё поймешь. Я обрел высочайшее, блаженное счастье. Все мечтания мои были воплощены. Взгляни на эту рясу. – Монах опустил гордый взгляд на темную грубую робу, спускавшуюся ниже пояса величавыми линиями. – Мне удалось осуществить свою сокровенную земную надежду. Наконец я в одеянии, которое хоть не будет вытягиваться на коленях.