Прошлой ночью репортер газеты «Пост» стоял на мосту Сан-Хасинто-Стрит. Высоко на востоке в облачной пахте плыл майский полумесяц. Речка под ним тускло поблескивала в сумерках, а вдалеке сливалась с чернильной тьмой. По вялым водам бесшумно проскользил буксирный пароход, оставляя за собой бурунчики жидкого серебра. Пешеходов на мосту почти не было. Вот мимо проплелась, гремя неровными досками настила, пара запоздалых жителей Пятого округа. Репортер снял шляпу и позволил прохладному дыханию сити освежить ему лоб. Под боком у него забормотал голос, мягкий, но с неприятным театральным надрывом, коверкая строки Байрона:

– «Темно. Луна! Бег темных вод! Как в вашей мощи отразился горячий, пылкий, женский взор!»[47]

Репортер повернулся и увидел превосходный образец рода «бродяга». Он был облачен в платье, достойное восхищения, более того – благоговения. Пальто ему заменяла черная ряса, превратившаяся в тряпье несколько лет тому назад. Под ней виднелся лихой полосатый пиджак, такой узкий, что пуговицы не застегивались, а над этим изяществом выглядывало воспоминание о былом воротничке. Заплатанные брюки порвались и истрепались, к низу обращаясь в ничто, мертвенного вида ноги не поддавались описанию, а обувь состояла из бесформенных кусков кожи и пыли.

Лицо его, однако, было лицом потешного фавна с блестящими и острыми глазами. Божественная улыбка озаряла эту физиономию, мало чем обязанную искусству цирюльника или мылу.

Узкие нервные ноздри греческого носа выдавали либо благородное происхождение, либо лихорадку. Лоб был высоким и ровным, а взгляд благородным и горделивым, но жесткая борода неопределенно-жуткого фасона скрывала нижнюю часть его лика.

– Известно ли вам, что я такое, сэр? – вопросило это странное создание.

Репортер оглядел его причудливую внешность и покачал головой.

– Ваш ответ меня успокоил, – сказал странник. – Он подтвердил, что я не промахнулся, обратившись к вам. Вы обладаете некоторыми инстинктами джентльмена, поскольку воздержались огласить вслух хорошо вам известное – а именно, что я бродяга. Я выгляжу как бродяга и являюсь им, однако я бродяга не простой. Я получил университетское образование, я знаток древнегреческой и древнеримской культур, и в некотором колледже, известном во всем мире, я был председателем кафедры английской литературы. Я биолог, и превыше всего я исследователь чудеснейшей книги – человека. Последнее из этих достижений есть единственное, которым я занимаюсь до сих пор. Коль скоро я не утратил навык, я могу прочесть вас.

Он бросил на репортера пристальный взгляд. Тот пыхнул сигарой и позволил тщательно себя рассмотреть.

– Вы газетчик, – заключил бродяга. – Сейчас расскажу, как я пришел к этому выводу. Я наблюдал за вами в течение десяти минут. Мне было известно, что вы – человек не праздный, поскольку взошли на мост в небольшой спешке. Остановившись, вы принялись наблюдать за преображениями воды в лунном свете. Предприниматель бы торопился к ужину. Когда вы потянулись за сигарой, вам пришлось шарить по трем-четырем карманам. Газетчику в течение дня дают много сигар, и ему приходится рассовывать их по разным карманам. Притом ни из одного кармана не торчит карандаш. У газетчиков так и принято. Верна ли моя гипотеза?

Репортер сделал лукавое предположение.

– Верна, – согласился он. – А возможность недавно наблюдать, как я заходил в редакцию, бесспорно, способствовала вашему анализу.

– Ошибаетесь, – рассмеялся бродяга. – Вы из нее выходили, когда я приметил вас вчера. Да, вы в моем вкусе. За словом в карман не лезете. Я в Хьюстоне уже три месяца, но вы первый человек, которому я смог раскрыться. Вы не стали предлагать мне милостыню и тем самым завоевали мое почтение. Я – бродяга, но денег ни от кого не принимаю. К чему они мне? Влиятельнейший богач вашего города в сравнении со мной жалкий нищий. Вижу, вы улыбаетесь. Прошу, сэр, уделите мне немного внимания. Временами я страдаю от cacoethesloquendi[48], и мне редко случается встретить джентльмена, который согласился бы выслушать меня.

Человеку из газеты «Пост» пришлось видеть столько сглаженных, стертых характеров, столько личностей, готовых всегда говорить и поступать так, как от них ожидается, что этот бродяга с непредсказуемыми монологами расположил его к себе. И потом, на него было так чудно смотреть.

Бродяга был трезв и не выглядел большим пьяницей. Черты его лица в лунном свете казались тонкими, изящными, а голос – тот звучал совсем диковинно. Бродяга напоминал человека, отчетливо говорившего во сне.

Репортер газеты «Пост» заключил, что его психика неуравновешенна.

– Я упомянул, что владею деньгами, – продолжал бродяга, – и это правда. Я покажу вам несколько, совсем малое количество из тех чудес, которые ваш представительный унылый опрятный народ и представить себе не может. Взгляните-ка на это кольцо.

Он снял с пальца занятное медное кольцо, чеканку которого лунный свет пренебрег показать, и предложил его репортеру.

– Трижды потрите это кольцо большим пальцем вашей левой руки, – приказал бродяга.

Репортер подчинился и, когда в груди заиграл холодок страха, улыбнулся сам себе. Глаза бродяги просияли, и он ткнул в воздух пальцем, следя за движением какого-то невидимого предмета:

– Вот она, Артамела. О раб кольца, лови!

Он широко взмахнул рукой, зачерпнул пригоршню чего-то и протянул репортеру.

– Видите, золотые монеты! Я могу воплощать их, когда пожелаю, в любых количествах. К чему же мне попрошайничать?

Красивым жестом он предложил репортеру пустую руку, а тот сделал вид, что пересыпал воображаемые монеты себе в ладони.

Бродяга снял шляпу, его спутанные волосы перебирал ветер.

– А что бы вы подумали, – осведомился он, – если бы я сказал, что мне 241 год?

– Сбавьте парочку веков, и выйдет в самый раз.

– Этот перстень, – воскликнул бродяга, – за сто лет до открытия Америки мне вручил буддистский монах в индийском городе Бенарес. В нем – неистощимый источник богатства, жизни, удачи. Это кольцо одарило меня всеми благами, какими только может обладать человек. На всей земле не найдется того, кто вызвал бы у меня зависть. В этом богатстве я познал величайшее счастье и живу совершеннейшую жизнь.

Бродяга облокотился на перила моста и долго смотрел на медленную реку, не говоря больше ни слова. Репортер отвернулся и уже был готов идти, но вдруг бродягу передернуло всем телом, и он заозирался по сторонам. Лицо его изменилось, лоб стал ниже, и весь он ужался. Поежившись, он плотнее запахнул пальто и забормотал хрипло и грубо:

– О чем это я? Вроде только что языком чесал… Хелло, сударь, не подадите ли десять центов приятелю на ужин?

Репортер, пораженный метаморфозой, безмолвно уставился на него.

Бродяга проворчал что-то под нос и неверными руками вынул комок бумаги из кармана.

Развернул, выудил что-то двумя пальцами, закинул в рот.

До репортера донесся слабый приторно-сладкий запах опиума-сырца.

Тайна бродяги была раскрыта.