В прошлое воскресенье известный всему Хьюстону полковник, один из лучших прихожан местной церкви, отправился с семьей к обедне, как было у него заведено. Он выглядел благостным и солидным в прекрасно сидевшем черном сюртуке и щегольских светло-серых брюках. Семейство шествовало по Мейн-стрит, когда полковник вдруг вспомнил о письме на своем столе, которое было ему нужно. Он велел семье подождать у двери, пока он заглянет в кабинет. Полковник зашел в контору и взял письмо, но, к его удивлению, на столе красовалась початая пинтовая бутылка виски, в которой оставалось на унцию коричневой жидкости. Полковник терпеть не мог виски и отродясь не прикасался к крепким напиткам; видимо, кто-то, зная об этом, поставил бутылку ему на стол в качестве беззлобной шутки.

Полковник огляделся, ища, куда вышвырнуть бутылку, но дверь черного хода была заперта. Он безуспешно пытался поднять окно, выходившее в переулок, когда в дверь заглянула супруга, недоумевавшая, отчего муж так замешкался. От неожиданности полковник растерялся и сунул бутылку под фалду в задний карман.

– Почему ты так долго? – спросила жена. – Ты ищешь письмо?

Полковнику ничего не оставалось, кроме как пойти с ней. Ему следовало сразу показать ей бутылку и объясниться, но он пренебрег этой возможностью. Когда он шел по Мейн-стрит, пинтовая бутылка под фалдой казалась ему не меньше бочонка. Полковник боялся, что жена или дети заметят, как бугрится его задний карман, поэтому держался позади. Когда в церкви он прошел к своей скамье и сел, раздался звучный треск, и по церкви поплыл запах дешевого виски. Полковник видел, как люди вокруг крутят носами и с любопытством переглядываются, и покраснел как свекла. С задней скамьи кто-то громко прошептал:

– Старый полковник Дж. снова пьяный. В последнее время он не просыхает, а еще поговаривают, что он и жену почитай каждый день колотит.

Узнав голос одной из самых заядлых хьюстонских сплетниц, полковник обернулся и грозно уставился на нее, но та лишь возмутилась драматическим шепотом:

– Гляньте на него, он же опасен! И в таком виде прийти в церковь!

Полковник понимал, что бутылка треснула, и боялся шевельнуться, но маленький осколок все равно выпал из кармана на пол. Полковник всегда преклонял колени во время службы, но сегодня сидел на скамье как приклеенный. Полковница, заметив столь необычное поведение мужа, шепотом упрекнула его:

– Джеймс, ты не представляешь, как мне больно от твоего поведения! Ты уже не молишься со всеми. Я так и знала, что этим кончится, когда позволила тебе послушать лекцию Ингерсолла[44]. Ты превращаешься в безбожника! А что за запах я чувствую? О Джеймс, ты пил, да еще в воскресенье!

Полковница приложила платок к глазам, а полковник в бешенстве скрипнул зубами.

Когда после службы они вернулись домой, жена уселась на крыльце кухни чистить[45] клубнику на обед, перекрыв полковнику путь на задний двор, откуда он рассчитывал выкинуть злополучную бутылку через забор. Двое маленьких сыновей ходили за ним по пятам, как всегда по воскресеньям, и полковник обнаружил, что не в силах от них отвязаться. Он увел их погулять перед домом и вскоре отправил внутрь под каким-то предлогом. Быстро достав из кармана бутылку, полковник швырнул ее на улицу. Отколота была лишь часть горлышка, и бутылка, упав на мягкую груду мусора, не разбилась.

Полковник испытал огромное облегчение, но когда мальчики выбежали из дома, рядом раздался голос:

– Послушайте, сэр, закон не дозволяет бросать стекло на улицу. Я видел, как вы это сделали, но заберите ее обратно, и на этот раз, так и быть, замнем.

Полковник обернулся и увидел здоровяка полицейского, подававшего ему через забор чертову недобитую бутылку. Полковник принял ее и сунул обратно в карман, отпустив негромкое, но выразительное словцо. Оба мальчика подбежали к нему и наперебой закричали:

– Папа, папа, а что тебе дал полицейский? Дай, дай посмотреть!

Они хватали его за фалды сюртука и тянулись к карманам. Полковник попятился и прижался спиной к забору.

– А ну, марш отсюда, дьяволята! – крикнул он. – Живо в дом, не то я вздую вас обоих!

Полковник вошел в прихожую и надел шляпу. Он твердо решил избавиться от бутылки, даже если для этого придется пройти целую милю.

– Куда ты? – удивилась жена. – Обед почти готов. Джеймс, почему ты не снимешь сюртук и не расслабишься, как обычно?

Она смотрела на него с глубочайшим подозрением, и полковник ощутил острое раздражение.

– К черту обед! – загремел он. – Я голоден… То есть болен, я хочу сказать! Обедать не буду, лучше пройдусь.

– Папа, пожалуйста, ну покажи нам, что тебе дал полицейский! – попросил один сынишка.

– Полицейский? – с ударением повторила полковница. – Боже мой, до чего дошло! Джеймс, я знаю, с утра ты не пил, но что за муха тебя укусила? Иди приляг. Дай я тебе помогу.

Она привычно хотела стянуть его двубортный, с заостренными лацканами сюртук, но полковник окончательно вышел из себя и попятился от жены.

– Убери от меня руки, женщина! – рявкнул он. – У меня болит голова, я иду пройтись! Я вышвырну эту дьявольскую дрянь, даже если понадобится дойти до Северного полюса!

Полковница покачала головой, глядя, как муж выходит из калитки.

– Совсем не жалеет себя на работе, – посетовала она. – Может, пройдется – и впрямь полегчает.

Полковник прошел несколько кварталов, ястребиным взором выискивая возможность избавиться от бутылки, но на улицах было людно, и он, как ему казалось, то и дело ловил на себе взгляды прохожих.

Двое или трое приятелей, попавшихся навстречу, косились на него с любопытством: полковник шел раскрасневшись, сдвинув шляпу на затылок, а в глазах горел нехороший огонь. Кое-кто из знакомых прошел мимо, не поздоровавшись, и полковник разразился горьким смехом: он уже боролся с отчаянием. Всякий раз, оказавшись на свободном пятачке, он останавливался и озирался, проверяя, чист ли горизонт. За ним уже следили из окон, а двое или трое сорванцов увязались следом. Полковник обернулся и обратился к ним с резкостями. Мальчишки в долгу не остались.

– Гляньте на старого забулдыгу, который ищет, куда завалиться! А вот в каталажку! Там и проспитесь, мистер!

Наконец полковник отвязался от мальчишек и немного воспрял духом, увидев впереди пустырь, заросший сорняками, вымахавшими на высоту человеческого роста.

Вот где он избавится от ненавистной бутылки! За пустырем жил приходской священник, но сорняки были такие мощные, что совершенно загораживали дом.

Полковник воровато огляделся и, не увидев ни души, углубился по тропинке в чащу сорняков. Дойдя до центра, где росли уже поистине гигантские экземпляры, он остановился и извлек из заднего кармана пинтовую бутылку. Глядя на нее, он мрачно улыбнулся и произнес:

– Ну-с, ты причинила мне много неприятностей, но о них знаю только я.

Он уже хотел запустить бутылкой в заросли, когда рядом послышался шорох. На тропе перед ним стоял священник и глядел на полковника с шокированным видом.

– Дорогой полковник Дж., – начал этот добрый человек, – как вы меня огорчаете! Я и не подозревал, что вы пьете. Я глубоко опечален, видя вас здесь в подобном состоянии…

Полковник окончательно вышел из себя.

– Видите, да и черт бы с вами! – заорал он. – Я пьян как выхухоль, и мне плевать, кто об этом знает! Я вечно на бровях! Пятнадцать тыщ галлонов виски высосал за две недели! По воскресеньям в это время я грешник и сквернавец! Вот вам еще для ровного счета, и не благодарите!

Он запустил бутылкой в священника. Бутылка попала тому по уху и разлетелась вдребезги. Проповедник испустил вопль, развернулся и кинулся к себе в дом.

Полковник набрал целую гору булыжников и укрылся среди высоких сорняков, решив воевать со всем городом, покуда хватит метательных снарядов. Часом позже трое конных полицейских въехали в сорнячную чащу, и полковник им сдался. Он успел охолонуть и прийти в себя достаточно, чтобы вразумительно объяснить суть дела, и так как его все знали как трезвенника, известного своим воздержанием, то отпустили домой.

С тех пор полковник бутылок в руки не берет – ни пустых, ни полных.