На днях репортер из «Пост» подстерег молодого хьюстонского врача, с которым был коротко знаком, и зазвал его в кафе насладиться охлажденным лимонадом. Врач согласился, и вскоре они уже сидели в тихом уголке под электрическим вентилятором. После того как врач заплатил за лимонад, репортер перевел разговор на его практику и спросил, не попадались ли ему в последнее время какие-нибудь курьезы природы.

– Как же, сколько угодно, – отозвался доктор. – О многом я вынужден умолчать из соображений профессиональной этики, но есть довольно любопытные случаи, не требующие особой скрытности. Несколько недель назад мне попался таковой. Я счел его весьма необычным и, пожалуй, готов рассказать подробно, не называя имен.

– Непременно так и сделайте, – подхватил репортер. – А пока будете рассказывать, давайте выпьем еще лимонада.

При этих словах молодой врач посерьезнел, но, сунув руку в карман и найдя там еще четверть доллара, согласился.

– С неделю назад, – начал он, – я сидел у себя в ожидании пациентов, когда услышал шаги. Я поднял голову и увидел, как в кабинет вошла прелестная молодая леди. Ее шатало из стороны в сторону, она сильно кренилась при каждом шаге и лишь с величайшими усилиями смогла дойти до стула, который я для нее выставил. В ее лице, очень красивом, я заметил признаки подавленности и меланхолии.

– Доктор, – сказала она мелодичным, но грустным голосом, – я хочу проконсультироваться с вами насчет моего заболевания. Оно чрезвычайно необычно, и мне придется злоупотребить вашим терпением, начав утомительно пространный экскурс в мою семейную историю.

– Мэм, – ответил я, – располагайте моим временем. Все, что может пролить свет на причины вашего недомогания, существенно поможет мне в установлении диагноза.

Леди поблагодарила меня улыбкой, которая на мгновенье стерла скорбные линии с ее лица.

– Мой отец, – начала она, – из Адамсов Восточного Техаса. Вы о них, конечно, слышали?

– Возможно, – согласился я, – но фамилию Адамс нельзя назвать редкой, поэтому…

– Это несущественно, – продолжала леди, сделав жест прелестной ручкой. – Пятьдесят лет назад между семьей моего деда и еще одним старинным родом техасских переселенцев, Редмондов, возникла кровная вражда. Пролитая обеими сторонами кровь и бесчеловечные деяния могли бы заполнить не один книжный том. Словно воскресли ужасы кровной мести старого Кентукки и Западной Виргинии: Адамсы истребляли Редмондов, стреляя в них из-за забора, за столом во время обеда, в церкви – где угодно, и Редмонды не уступали им в изобретательности. Самая свирепая ненависть, какую только можно себе представить, пылала между ними. Они отравляли друг другу колодцы, убивали скот, и если Адамс встречал Редмонда на дороге, в живых оставался только один. Каждая семья учила своих детей ненавидеть противника, едва малыши начинали лепетать первые слова; наследственная антипатия передавалась от отца к сыну и от матери к дочери. Тридцать лет продолжалось взаимное истребление: смертоносные винтовка и револьвер одного за другим почти извели представителей враждующих родов, пока двадцать лет назад в живых не осталось всего по одному носителю враждующих фамилий. Лемюэль Адамс и Луиза Редмонд были молоды, красивы и с первого взгляда полюбили друг друга, презрев старинную фамильную вражду. Они поженились, завершив таким образом кровную месть Адамсов – Редмондов. Но увы, сэр, унаследованные разлад и ненависть многолетнего противостояния не могли не сказаться на невинной жертве. Я стала плодом этого брака, однако кровь Адамсов не пожелала смешиваться с кровью Редмондов. Ребенком я была как все дети и даже считалась очень привлекательной…

– Я вполне могу в это поверить, мэм, – вставил я.

Леди слегка порозовела и продолжала:

– Но когда я стала старше, странное противостояние и множественные конфликтующие импульсы начали меня раскачивать. На каждую мысль или сделанное мной движение находилось противодействие. Это результат наследственного антагонизма – ведь я наполовину Адамс и наполовину Редмонд. Если я пыталась взглянуть на предмет, один глаз смотрел в другую сторону. Если за едой я хотела посолить картофелину, другая рука против моей воли тянулась за сахарницей и посыпала картошку сахаром.

Сотни раз, когда я играла на пианино, пока одна рука брала аккорды прекрасной бетховенской сонаты, я не могла удержать другую от наяривания «Через садовую стену» или «Стражи Скидмора». Кровь Адамсов и кровь Редмондов не желали течь в гармонии: в кафе-мороженом я против своей воли заказывала ванильное, хотя всей душой жаждала лимонного. Несчетное число раз я прикладывала титанические усилия, чтобы раздеться на ночь, но противоположное влияние было столь весомым, что я вопреки желанию облачалась в свои лучшие платья и ложилась спать в туфлях. Сталкивались ли вы в своей практике с чем-нибудь похожим, доктор?

– Ни разу, – признался я. – Ваш случай поистине уникален. И вы так и не смогли преодолеть антагонистические тенденции?

– Отчего же, постоянными усилиями и ежедневными упражнениями я продвинулась настолько, что недуг беспокоит меня лишь в одном отношении. Я совершенно освободилась от его влияния за единственным исключением: страдает моя способность передвигаться. Мои н… нижние конечности отказываются двигаться согласно. Когда я пытаюсь идти в каком-либо направлении, одна из них делает шаг в нужную мне сторону, а другая порывается идти в совершенно иную степь. Словно одна но… одна из них Адамс, а вторая – Редмонд. Единственный случай, когда они не мешают друг другу, – это если я еду на велосипеде: одна опускается, как только поднимается вторая, и это даже облегчает продвижение. Но при попытке походить н… становятся неуправляемыми. Вы сами видели, как я вошла в кабинет. Не можете ли вы чем-нибудь помочь мне, доктор?

– Это действительно очень необычно, – произнес я. – Я обдумаю ситуацию, и, если вы зайдете завтра в десять часов, я вам что-нибудь порекомендую.

Леди поднялась со стула, и я помог ей спуститься с крыльца до ожидавшего ее экипажа. Такой нетвердой, неуклюжей, разболтанной походки я никогда раньше ни у кого не видел.

В тот вечер я долго размышлял над задачей и листал самые авторитетные справочники в части динамической атаксии и заболеваний мышц, но не нашел ничего относящегося к случаю молодой леди. Около полуночи я решил подышать свежим воздухом. Идя мимо магазина, хозяином которого был старый немец, мой знакомый, я зашел к нему переброситься словечком. Я уже давно обратил внимание, что в паддоке во дворе у него бегали два ручных оленя, и спросил о них. Немец рассказал, что олени постоянно дрались и не желали жить мирно, поэтому он развел их по разным загонам. Тут меня и осенило.

На следующий день в десять утра молодая леди вошла в кабинет. Заключение для нее было у меня готово. Я подал ей лист, она прочитала рекомендации, вспыхнула и уже хотела дать волю гневу.

– Попробуйте это средство, мэм, – сказал я.

Она согласилась попробовать, и не далее чем вчера я видел ее на улице: она двигалась так же грациозно и легко, как любая другая леди в городе.

– Что же такое вы ей порекомендовали? – заинтересовался репортер.

– Всего лишь надеть шаровары, – ответил молодой врач. – Как видите, при разделении враждующих фракций гармония восстановилась. Филиалы Адамсов и Редмондов более не конфликтовали, и излечение пациентки наступило полное. Погодите-ка, – спохватился врач. – Сейчас почти полвосьмого, а в восемь у нас обручение. Скажу вам по секрету – леди согласилась сменить свою фамилию на мою в самом ближайшем будущем. Только не вздумайте это где-нибудь повторять!

– Конечно, конечно, – заверил репортер. – Может, еще по бокальчику лимо…

– Нет-нет, спасибо, – отказался доктор, поспешно вставая. – Мне пора. Хорошего вечера. До скорых встреч.