Непроглядная тьма, будто кто-то выключил свет во всей Вселенной разом. Лечу — или падаю, не разберёшь. Тело крутит, швыряет, бьёт о что-то невидимое. Воздух вокруг горячий и плотный, как кисель. В ушах стоит бесконечный гул.

Потом — жёсткий удар. Падаю плашмя, воздух из лёгких выбивает. Перед глазами — искры, красные и зелёные.

Щёлк-щёлк.

Клац. Живой, засранец. Щёлкает где-то рядом. Слышу его, но не вижу — слишком темно.

Поднимаюсь на четвереньки. Потом — на ноги. Всё болит — спина, плечо, колени. Но кости целы, голова на месте, бита в руке. Хорошо, что я вцепился в неё мёртвой хваткой — иначе потерял бы при падении.

Активирую родовое кольцо. Слабое свечение разливается вокруг. Хватает, чтобы увидеть ближайшие метров пять.

Везде камень: стены, пол, потолок — грубый, необработанный. Пещера? Тоннель? Ну, или что-то вроде того.

Клац сидит в метре от меня. Панцирь покрыт пылью, одна клешня поджата — вывихнул, наверное. Но глаза блестят, краб смотрит на меня, щёлкает, будто спрашивает: и что теперь?

— Хороший вопрос, — говорю вслух.

Голос звучит странно — глухо, будто стены поглощают звук. Эхо есть, но какое-то неправильное. Не так, как в обычной пещере. Здесь оно будто запаздывает на полсекунды, может, дольше.

Мы внутри Прорвы. Затянуло вместе со взрывом монстра. Снаружи сейчас Кабанский, Цыпа, Даниил, Иришка — наверняка в панике.

Хотя кого я обманываю? Моя команда не будет паниковать, они будут действовать. Главное, чтобы не сунулись следом, отсюда, как известно, никто не возвращается.

Осматриваюсь. Тоннель уходит в двух направлениях. Левый — узкий, тёмный, оттуда веет холодом. Правый — шире, и где-то в глубине мерцает слабый зеленоватый свет, как глаза монстров.

Иду направо. Клац ковыляет следом — клешня всё-таки работает, просто он осторожничает.

Тоннель петляет, то расширяется, то сужается. Стены влажные, покрыты какой-то слизью — светящейся, тускло-зелёной. Вот откуда свет. И, похоже, эта слизь живая. Очень приятно…

Воздух пахнет чем-то кислым и одновременно сладким. Не ядовитый, судя по тому, что я ещё дышу, но и не горный бриз.

Иду минут десять. А может, и больше — время здесь ощущается иначе. Потом тоннель выводит в пещеру побольше. Потолок высокий — метров семь или восемь. Стены покрыты той же слизью, но гуще, ярче. Светло, почти как в пасмурный день.

И в центре пещеры — люди. Это ещё что за братская могила?

Они лежат рядами — десять, пятнадцать, может, двадцать. На каменных выступах, на полу. Неподвижные.

Подхожу ближе и моя челюсть падает с грохотом, они не мёртвые. Еле заметно, но они дышат. Спят?

А между ними — человек. Живой, в сознании. Сидит на камне, спиной к стене. Худой, как скелет, обтянутый кожей. Борода до груди, спутанная, с комками грязи. Одежда — лохмотья. В руках — камень, который он методично затачивает о другой камень.

Он поднимает голову. Смотрит на меня. Глаза — усталые, запавшие, но живые. И ясные. Ни следа безумия, что удивительно для человека, который сидит в такой обстановке. Мне кажется, тут кто угодно должен свихнуться.

— Ну наконец-то, — говорит он хриплым голосом. — Я уж думал, вы никогда не найдёте эту дыру.

Несколько секунд мы просто смотрим друг на друга. Потом я спрашиваю:

— Глеб?

— Глеб Ворошин, мастер-артефактор, к вашим услугам, — он пытается встать, но ноги не держат. Садится обратно. — Простите, что не поднимаюсь. Шесть месяцев на подножном корму, знаете ли, не способствуют атлетизму.

— Граф Скорпионов, — говорю. — Сева.

— Скорпионов? — Глеб прищуривается. — Сын Алексея Ивановича?

— Ага. А как вы…

— А это что? — он замечает Клаца. Глаза расширяются и он отползает подальше от меня. — Это… краб? Вы притащили сюда краба?

Клац, будто почувствовав внимание, выходит из-за моей ноги. Демонстративно щёлкает клешнёй.

— Это Клац, — говорю. — Мой питомец. Долгая история, потом расскажу.

Глеб смотрит на краба, потом на меня, потом снова на краба и качает головой.

— Полгода сижу в этой дыре. Ни одного здравомыслящего посетителя, только монстры и эти, — он взмахивает на спящих людей вокруг. — И первый, кто приходит — молодой граф с питомцем-крабом. Мир определённо сошёл с ума, пока меня не было.

Подхожу ближе, присаживаюсь рядом на корточки.

— Расскажите, что здесь произошло. Коротко, если можно.

Глеб вздыхает. Откладывает камень.

— Коротко: влез сюда за редкой рудой, нашёл руду, но выход закрылся. Не физически — энергетически. Что-то блокировало проход изнутри, — он кивает в сторону тоннеля. — Потом стали приходить другие. Охотники, искатели, разные отчаянные головы. Лезли сюда, а выбраться не могли. Я их находил, стаскивал в эту пещеру.

— Они спят?

— Я их усыпил, — говорит Глеб спокойно. — Мои способности позволяют погружать живых существ в своего рода спячку. Не магический сон — скорее замедление всех процессов. Сердце бьётся раз в минуту. Организм почти не тратит ресурсов. Иначе они бы давно умерли от голода и жажды.

— А вы сами?

— А я — в сознании. Кто-то же должен следить, чтобы какой-нибудь монстр не сожрал спящих, — он усмехается. — Питался местной флорой. Здесь растёт кое-что съедобное, если знать, где искать. Не ресторан, конечно, но жить можно.

Полгода в одиночестве, в темноте, на подножном корму. Со спящими на попечении. И — не сломался. Не свихнулся. Ждал.

Крепкий мужик. Уважаю.

— Что блокировало выход? — спрашиваю.

— Откуда мне знать, — он пожимает плечами, — всё что знаю, недавно всё изменилось. Будто пробка из бутылки вылетела.

— Несколько недель назад? — спрашиваю.

Глеб замирает. Смотрит на меня.

— Вы причастны к этому?

— Похоже на то. В море, у побережья был монстр, явно отсюда. Мы его уложили, а портал закрыли. Начинаю думать, что нас с крабом сюда затянуло, потому что я вплавил макры из этого монстра в свою биту. А краб был под влиянием твари.

Мастер смотрит на биту. Прищуривается. Вижу, как в его глазах загорается профессиональный интерес — даже истощение не может заглушить этот огонёк. Видел такое много раз у Фёдора.

— Вплавили макры в дерево? — он приподнимается, тянется посмотреть ближе. — Как именно? Термическая спайка? Алхимический состав?

— Руками, — пожимаю плечами. — Прижал, сосредоточился, камень вошёл в дерево. Сам не до конца понимаю, как это работает.

Глеб откидывается назад. Смотрит на меня долгим, оценивающим взглядом.

— Мальчик мой, — говорит он медленно. — А кто ваши предки?

— Ну, отца вы знаете. Мать — Василиса Никитична, урождённая Сольпугина.

— Сольпугина, — повторяет Глеб. — Ну конечно…

— Вы знали мою мать?

— Нет, но я знал её род. Вернее — знал о нём. Сольпугины были… — он подбирает слово, — особенными. Они великолепно работали с металлами и макрами. Умели плавить такое, что многим артефакторам высших рангов и не снилось… Видимо, вы унаследовали эту черту от матушки.

Молчу и размышляю. Попахивает объяснениями войны между Скорпионом и Сольпугой. Если богиня отвечала за спайку несовместимых вещей, а Скорпион создал Паяльное Жало… Он перешёл ей дорогу. Это вполне могло послужить эдаким яблоком раздора. Надо будет поболтать с нашим божеством.

— Кстати, о Сольпугиных, — Глеб вдруг оживляется

Лезет куда-то за камень, на котором сидит, достаёт свёрток — грязную тряпку, обмотанную вокруг чего-то небольшого, и разворачивает.

Там лежит маленький артефакт размером с ладонь. Металлический диск с руническими символами по краю, в центре — углубление, будто для камня. Тёмный, тусклый — но когда Глеб протягивает его мне, штука дёргается в его руках. Буквально — рвётся из пальцев. Ко мне.

Глеб хватает артефакт крепче, удивлённо моргает.

— Что за… Он никогда так не реагировал!

Протягиваю руку. Артефакт буквально прыгает мне в ладонь — как магнит к железу. Ложится удобно, точно. Тёплый, вибрирует — знакомое ощущение, как с кольцом Сольпугиных.

— Вот ради этой штуки я и залез сюда, — говорит Глеб, глядя на артефакт в моих руках. — Хотел починить, в нём недостаёт ключевого элемента, видите углубление? Но не смог даже определить назначение. Полгода пытался — ни малейшего отклика. А вам он сам в руки прыгнул.

— Потому что чует хозяина, — говорю я, рассматривая диковинную штуку.

Глеб медленно кивает.

— Очень может быть. Но артефактов Сольпугиных уже давным-давно никто не видел, я понятия не имею что это и как работает. Надо будет разбираться, изучать. Если вы позволите, конечно.

— Позволю. Но сначала — у меня к вам вопрос поважнее. Вам знакомо название «Паяльное Жало»?

Глеб резко вскидывает голову. Глаза загораются ярко, жадно. Истощение будто отступает.

— Паяльное Жало⁈ Вы его нашли⁈

— Оно у меня дома. Частично рабочее, но сломано. Мой артефактор — толковый, но говорит, что починить не в его силах. Нужен специалист по древним техникам.

— Я изучал все доступные материалы по Жалу ещё до того, как сюда полез! — Глеб даже привстаёт, забыв про слабость. — Легендарный артефакт. Считался утраченным три поколения назад! Если он у вас и если оно хотя бы частично функционирует — я могу попробовать его восстановить. Нет, не попробовать — я это сделаю! Дайте мне инструменты, материалы и время.

— Отлично. Для начала давайте выберемся из этой дыры.

Глеб садится обратно. Энтузиазм слегка гаснет — реальность напоминает о себе.

— Да. Выбраться. Это, собственно, главная проблема.

— Монстр мёртв. Блокировки больше нет. Почему мы не можем просто выйти?

— Потому что выход — это одно, а Прорва — другое, — Глеб подбирает с пола палку и начинает чертить на грязном полу. — Смотрите. Прорва — не просто дыра. У неё есть структура. Тоннели, пещеры, уровни. И в самом центре — сердце.

— Сердце?

— Источник аномалии. Сгусток энергии, который поддерживает существование Прорвы. Пока сердце бьётся — Прорва существует. Разлом открыт, монстры плодятся, пространство расширяется. Но это не точно.

— И если его уничтожить?

— Теоретически — Прорва закроется. Разлом схлопнется.

— А что будет с нами? И с ними? — киваю на спящих.

Глеб долго молчит.

— Не знаю, — говорит, наконец. — Может, выбросит наружу. Может, затянет глубже. Может, просто раздавит. Я пытался уничтожить сердце сам — не вышло. У меня не хватило силы.

— Ладно, — говорю. — Показывайте. Может, вдвоём разберёмся.

Глеб поднимается — с трудом, опираясь на стену. Ноги дрожат, но он стоит. Упрямый.

— Только спящих надо оставить здесь, — говорит он. — Если всё пойдёт не так — хотя бы они в безопасности останутся. Здешние монстры сюда не суются, я пометил территорию отпугивающими рунами.

— Годится.

Идём. Глеб впереди — медленно, но уверенно. Он знает эти тоннели наизусть, каждый поворот, каждую трещину. Полгода — достаточно, чтобы выучить любой лабиринт.

Клац ковыляет рядом со мной. Я замечаю, что он ведёт себя странно — клешни подняты, глаза блестят ярче обычного. Будто чувствует что-то.

Тоннели становятся шире, стены — горячее. Слизь на них светится всё ярче — уже не тускло-зелёным, а насыщенным изумрудным. Пульсирует в такт чему-то — ритмично, как сердцебиение.

И я начинаю слышать звук — низкий гул, он ощущается всем телом, вибрирует в костях.

— Близко, — говорит Глеб.

Ещё один поворот — и тоннель выводит в огромную полость.

Стены уходят вверх и теряются в темноте. Пол — гладкий, будто отполированный. И в центре…

Сердце Прорвы.

Сгусток энергии размером с карету. Парит в воздухе на высоте метра от пола. Пульсирует — медленно, тяжело. Зелёное свечение бьёт волнами во все стороны. При каждой пульсации стены вздрагивают, пол гудит.

Красиво, если честно, и жутко одновременно.

Клац рвётся вперёд. Я хватаю его — но он извивается, тянется к сгустку. Клешни щёлкают возбуждённо, глаза горят.

Беру его под контроль через биту. Щёлк — глаза краба вспыхивают зелёным, он замирает.

— Что не так? — спрашиваю мысленно.

Щёлканье в голове. Образы — мутные, обрывочные. Но я разбираю.

Клац чувствует эту силу, узнаёт. Он уже ощущал её, когда был под контролем морского монстра. Это та же энергия, тот же источник. Через неё монстр управлял своими рабами, даже находясь на Изнанке.

Сердце Прорвы своего рода ретранслятор. Через него сигнал контроля расходился на километры, проникал сквозь слои реальности.

— Монстр использовал эту штуку как антенну? — бормочу я.

Клац щёлкает утвердительно.

— Значит, через неё можно связаться с внешним миром?

Ещё щёлк. Да. Монстр так и делал — сидел здесь, на Изнанке, а командовал крабом и рыбами снаружи, в реальном мире. Выходил лишь при необходимости, поэтому он и оставался живым так долго и поэтому его редко засекали. Он был на Изнанке, а не у нас.

Отпускаю контроль. Клац приходит в себя, обиженно щёлкает и жалобно смотрит на сердце.

— Потом, — говорю ему.

Глеб стоит рядом и наблюдает.

— Вы… разговариваете с крабом?

— Что-то вроде, — отвечаю уклончиво. — Глеб, скажите: монстр мог использовать это сердце для связи с внешним миром?

— Возможно. Я наблюдал энергетические выбросы — регулярные, направленные. Но я не могу знать, что это было конкретно.

— Думаю, через эту штуку можно отправить сообщение наружу.

Глеб с недоумением смотрит на меня.

Я же оглядываюсь. На полу — камни, обычные, серые. Поднимаю один, размером с кулак. Гладкий, плоский — идеально подойдёт.

Активирую родовое кольцо. Хвост скорпиона вытягивается — тонкий, точный. Жалом начинаю царапать на камне буквы. Медленно, аккуратно — не хочу ошибиться.

«Есть кто живой? Это граф Скорпионов».

Глеб подходит ближе, читает.

— Вы собираетесь бросить камень в сердце Прорвы? — в его голосе легко считывается смесь скепсиса и любопытства.

— Именно.

— И надеетесь, что кто-то его найдёт? Снаружи? Безумная идея.

— У вас есть идея получше?

Молчание. Потом — хриплый смешок.

— Нет. Бросайте.

Размахиваюсь и бросаю камень прямо в центр сгустка.

Камень входит в зелёное свечение — и исчезает. Без звука, без вспышки. Просто — был и нет. Как в воду канул.

Сердце пульсирует чуть сильнее. Потом — успокаивается.

Тишина.

Ждём. Секунда. Пять. Десять. Тридцать. Минута.

Глеб вздыхает.

— Ну, попытка…

— Ждём, — перебиваю.

Глеб открывает рот, чтобы сказать что-то, но…

Сердце вздрагивает. Пульсация сбивается, свечение мигает. И из центра сгустка — вылетает камень.

Другой камень. Не мой — тот был серый, гладкий. Этот — тёмный, шероховатый, явно земной. С острыми краями, будто только что отколот от скалы.

Ловлю его на лету и переворачиваю. На поверхности — надпись. Корявая, торопливая, но читаемая.

— А вот с этим можно работать, — говорю я и показываю камень Глебу.

* * *

Заброшенный храм. Темнота.

Борис ползёт по каменному полу, оставляя за собой кровавый след. Три раны — плечо, бедро, бок. Артефакты уничтожены, кроме амулета и портального диска. Сил — на донышке.

Добирается до алтаря. Падает лицом вниз.

Воздух густеет, и появляется Хамелеон.

Бог материализуется над алтарём — полупрозрачный, мерцающий. Контуры размыты сильнее, чем раньше. Свечение тусклое, неровное. Он слабеет.

— Я провалился, — хрипит Борис. — Не смог достать кольцо. Их было четверо… Простите, Владыка.

Хамелеон молчит. Смотрит на своего слугу, но без злости.

— Нет, — говорит бог. — Ты не провалился.

— Но…

— Ты показал ему, что я могу достать любого. Его людей, его близких. Что никакая охрана не спасёт. Что я всегда найду брешь.

Борис поднимает голову. Смотрит на бога.

— Теперь, — продолжает Хамелеон, — следующий этап. Скорпионов знает, что мы охотимся за кольцом. Он будет ждать удара. Значит, мы ударим не там, где он ждёт.

— Где?

Хамелеон улыбается — если можно назвать улыбкой то, что происходит с его мордой.

— Скоро узнаешь. А пока — залечи раны. Ты мне ещё нужен.

Бог растворяется в темноте.

Борис лежит на полу. Смотрит в потолок. Губы растягиваются в улыбке — безумной, кривой.

— Следующий этап, — шепчет он. — Да, Владыка. Следующий этап…