Виктор Ларин оказывается именно таким, каким описала Спинорогова — въедливым, дотошным, с хваткой бульдога. За первые десять минут он задаёт мне больше вопросов, чем вся моя команда на утренних докладах за неделю.

Я рассказываю — сжато, без лишних подробностей. Земельный участок, подставные конторы, портовые контракты. Всё, что узнал Щербатов и успел нарыть Котов. Ларин слушает, делает пометки в блокноте. Устройство на столе тихо гудит — записывает.

— Материал сильный, — говорит он, откладывая ручку. — Если документы подтвердятся — это не просто скандал. Это уголовное дело. Может, даже не одно.

— Документы подтвердятся, — говорю. — У меня есть люди, которые умеют копать, будет ещё. Можете, не сомневаться.

Виктор смотрит на меня поверх очков. Взгляд цепкий, оценивающий, как у кота, который решает, стоит ли ловить мышь.

— Граф, — говорит он. — Я журналист, не наёмник. Прежде чем мы продолжим — хочу понять, зачем вам это. Вы преследуете какие-то цели? Хотите власти? Место губернатора?

— А есть разница? — пожимаю плечами. — Он коррупционер и гнилой человек. Разве этого недостаточно?

— Для моих читателей — достаточно. Для меня — нет, — Ларин откидывается на стуле. — Так взяться за человека может лишь тот, кто лично оскорбился. Не абстрактно «за справедливость», а конкретно, с огнём в глазах. Я этот огонь вижу, граф. Что он вам сделал?

Молчу секунду. Потом решаю — какого чёрта, Ларин не из тех, кого можно обмануть. Да и незачем. И кто знает, может, это тоже сыграет свою роль.

— Я защищаю дорогого мне человека, — говорю просто.

Виктор вскидывает брови. Потом — усмехается.

— Женщина?

Не отвечаю, но и не отрицаю. Он понимающе кивает.

— Тогда всё сходится, — говорит он, перелистывая блокнот. — Знаете, граф, за Щегловым в узких кругах давно тянется определённая… слава.

— Какая?

— Скажем так — он ни одной юбки не пропускает. И не всегда его внимание взаимно. Были истории — тихие, замятые, без огласки. Секретарши, стажёрки, жёны подчинённых. Одна девушка уволилась и уехала из Крыма, другая — пыталась жаловаться, но её быстро заткнули. Всё — слухи и ничего неподтверждённого, но таких слухов слишком много, чтобы быть совпадением.

Сжимаю челюсти. Значит, Оля — не первая. Этот ублюдок делал это раньше, и не раз. И ему всё сходило с рук.

— А раз за дело взялся граф, значит, слухи не такие уж и беспочвенные, — начинает Ларин. — Если удастся найти этих женщин…

— Найдите, — перебиваю. — Я оплачу расходы, командировки, что угодно, если хоть одна согласится дать показания.

— Не торопитесь, — Ларин поднимает ладонь. — Это деликатная тема, здесь давить нельзя. Если они захотят говорить — они скажут сами. Моя задача — найти их и предложить площадку. Безопасную и анонимную, само собой.

— Хорошо. Действуйте.

— Но, граф, — Виктор наклоняется вперёд. — Одно условие. Я работаю самостоятельно. Никакого редактирования, никакого согласования текстов. Вы даёте мне факты — я решаю, как их подать. Если что-то не подтвердится — я это не публикую, даже если вам очень этого захочется. Договорились?

— Договорились, — протягиваю руку. — За губернатором столько грешков, что нет нужды выдумывать.

— Тогда до связи, граф. Ждите первую публикацию через три-четыре дня. А пока — берегите свою женщину. Щеглов — мелочный человек, а мелочные люди мстят гаже всех.

Выхожу из кофейни. Солнце бьёт в глаза — ярко, очень по-крымски. На набережной народ, торговцы, дети. Обычный день. Здесь даже зимой легко встретить толпы гуляющих и наслаждающихся мягкой погодой.

Сажусь в Вепря, завожу мотор и еду домой. И уже на подъезде к поместью понимаю — что-то не так.

У ворот стоят машины. Много машин — дорогие, блестящие, с гербами и вензелями. Три кареты, два автомобиля, один из них военный внедорожник, похожий на мой Вепрь, только чёрный и с серебряной отделкой.

Что за сходка?

Олег у ворот — лицо каменное.

— Господин, — говорит он вполголоса. — Граф Тильгенов-старший здесь. Приехал час назад. С охраной, слугами и адвокатом. Требует встречи.

Усмехаюсь. Быстро папочка подорвался. Видимо, сынок ему дороже, чем я думал.

— Где он?

— В гостиной. Я предложил подождать, — Олег слегка кривит губу. — Он… не в лучшем настроении.

— Представляю. Ладно, идём.

Захожу в дом. Снимаю куртку, вешаю на крючок. Смотрю на биту, которая стоит у порога и недолго думаю, пожалуй, оставлю у двери — не хочу, чтобы выглядело как угроза. Хотя соблазн велик.

Граф Тильгенов-старший стоит у камина. Крупный мужчина, лет пятидесяти пяти. Седые виски, аккуратная бородка, тяжёлые брови. Мундир — парадный, с орденами. Одет так, будто приехал на аудиенцию к императору, а не к двадцатилетнему графу, которого хочет задушить голыми руками.

Рядом — адвокат, худой тип с папкой документов. За дверью маячат двое охранников, но внутрь их не пустили — мои гвардейцы постарались. Ребята молодцы, надо будет похвалить.

Вхожу, граф сразу же поворачивается и взрывается.

— Ты! — ревёт он, делая шаг вперёд. Лицо багровое, жилы на шее вздулись. — Что ты сделал с моим сыном, щенок⁈

Стою на месте, спокойно смотрю ему в глаза.

— Граф, — говорю ровным голосом. — Вы в моём доме. Я готов обсуждать ситуацию, но только при условии взаимного уважения. Если хотите орать — можете делать это на улице. Погода хорошая, воздух свежий.

— Уважение⁈ — он чуть не захлёбывается. — Ты засунул моего сына в Прорву! В аномальный разлом, откуда не возвращаются!

— А ваш сын направил на меня оружие и собирался убить. На берегу, при свидетелях, зная, кто я, — я делаю шаг вперёд. — Так что давайте начнём сначала, граф. Сядьте. Успокойтесь. И мы поговорим. Или — никакого диалога не будет, а ваш наследничек так и продолжит прозябать в Прорве. Там, знаете ли, условия… скромные.

Граф замирает, будто споткнулся на ровном месте. Глаза бешеные, кулаки сжаты — но он не дурак. Он слышит мои слова и понимает: я — единственный, кто знает, как вытащить Рустема.

Уверен, ему уже доложили, кто был со мной, а сложить два плюс два любой способен и понять, что я пока единственный, кому удалось вырваться из Прорвы.

— Рустем… — голос графа ломается на секунду, но он быстро берёт себя в руки. — Рустем не стал бы…

— Стал бы. И сделал. Он нацелил автомат мне в голову и даже театрально попрощался со мной. Моя порталистка — свидетель. Она готова подтвердить это под присягой.

— Она — ваш человек! Её показания…

— Граф, — обрываю я. — Я не собираюсь спорить о деталях. Факт прост: ваш сын пытался меня убить, я защитился, он оказался в Прорве. Виноват он. Но я готов это обсудить. Присядьте.

Адвокат рядом с бароном нервно перебирает документы, и только шелест бумаги нарушает тишину.

Тильгенов-старший медленно садится в кресло. Спина прямая, руки на подлокотниках — он выглядит так, будто сидит на троне, но глаза выдают. В них плещется страх. Настоящий, отцовский страх за младшего сына.

Сажусь напротив.

— Я готов обсудить спасение вашего сына, — говорю я. — Несмотря на то, что он пытался меня убить.

Граф открывает рот, но я поднимаю руку.

— Но это будет дорого стоить. И не только в деньгах.

Он смотрит на меня.

— Чего ты… вы хотите?

— Для начала — официальное признание вины Рустема. Письменное, с вашей подписью и подписью вашего адвоката, — киваю на худого типа. — Далее — отзыв отряда «Косатка» из Крыма. Полностью. Они больше не работают на моей территории.

— Это…

— Я не закончил, граф. Далее — компенсация. Конкретную сумму обсудим позже, но она будет существенной. Ваш сын нанёс ущерб моей репутации, моим людям, покушался на мою жизнь. Это должно быть возмещено.

— И всё? — Тильгенов прищуривается.

— Нет, не всё. Но остальное обсудим, когда Рустем будет на свободе. Считайте это… авансом доброй воли.

Граф молчит, думает, а я наблюдаю, как он борется с собой — гордость кричит «пошли его на хрен», а отцовское сердце шепчет «соглашайся, только верни сына».

— Мне нужно время, — говорит он, наконец.

— У вас есть сутки. Потом я займусь другими делами, и Рустем подождёт, — встаю. — Олег проводит вас.

Граф поднимается. Тяжело, будто постарел на десять лет за этот разговор.

— Граф Скорпионов, — говорит он у двери. — Мой сын не должен пострадать, иначе…

— Я понимаю, — говорю. — Именно поэтому предлагаю решить это цивилизованно. А не так, как ваш сын предпочитает.

Тильгенов выходит, а дверь закрывается за его спиной.

Стою в гостиной, смотрю в окно. Кортеж графа выезжает за ворота — медленно, торжественно, как похоронная процессия. Только никто не умер.

Пока.

* * *

Гостевая комната. Второй этаж.

Мастер Глеб лежит в кровати, укрытый тремя одеялами, и выглядит так, будто его вытащили из могилы. Что, в общем-то, недалеко от истины.

Врач сидит рядом — проверяет пульс, записывает что-то в журнал. На тумбочке — пустая тарелка из-под бульона и чашка с травяным настоем.

Фёдор стоит у окна, переминается с ноги на ногу. Лев — в углу, держит Клаца на руках. Краб ведёт себя подозрительно тихо, будто чувствует серьёзность момента.

— Как вы себя чувствуете? — спрашивает Фёдор, когда Глеб открывает глаза.

— Как человек, который отдал все свои силы одноразовому амулету, собранному из мусора, — хрипит Глеб. — То есть паршиво, но жив.

— Мы рады, что вы с нами, — слегка улыбается врач и начинает собирать свой чемоданчик. — Я проведаю вас позже.

Он уходит, но перед выходом грозно смотрит на оставшихся:

— Не нагружайте его, мастеру нужен отдых.

Фёдор и Лев заходятся в кивках, даже Клац щёлкает клешнями в знак понимания. Но как только врач переступает порог, Фёдор не может удежаться.

— Мастер Ворошин, — он подходит ближе к кровати, глаза горят. — Я изучил все ваши работы. Все, какие смог найти. Статья о резонансных частотах кристаллических решёток — это было… — он подбирает слово, — откровение! Я трижды перечитывал и каждый раз находил новое.

— Ту статью написали двое, — Глеб слабо улыбается. — Я и мой учитель.

— А ваша монография о методах стабилизации древних артефактов? Шестьсот страниц. Я за месяц прочитал.

— За месяц? Я писал её три года, — мастер хмыкает. — Спасибо за добрые слова, уважаемый. Как вас зовут?

— Фёдор Проскорпионов. Артефактор графа Скорпионова. Ваш, — он делает паузу, — самый преданный читатель.

— Преданный читатель, — повторяет Глеб. — Надо же.

Лев тоже подходит ближе, осторожно, будто к иконе.

— Мастер, я алхимик, меня зовут Лев. Работаю с зельями и составами. Ваша работа по совмещению алхимических и артефактных методик — она изменила всю отрасль.

— Да бросьте, — Глеб машет рукой. — Любой может этого достигнуть, если будет работать усердно и не лениться. Я не гений, я просто упрямый старик.

— Но вы полгода выживали в Прорве! — не унимается Фёдор. — Один! Без инструментов, без материалов!

— С грибами и слизью, — поправляет Глеб. — Это тоже материалы. Плохие, но материалы.

Фёдор мнётся. Видно, что хочет сказать что-то, но не решается. Потом всё-таки говорит:

— Мастер, я понимаю, что сейчас не время. Но когда вы поправитесь… — он набирает полную грудь воздуха и выпаливает, — не могли бы вы стать моим наставником?

Глеб смотрит на Фёдора — долго, внимательно, потом — на Льва, затем снова на Фёдора.

— Знаете, — говорит он наконец. — Полгода в пещере дают много времени подумать. О жизни, о приоритетах, о том, что важно, а что нет. Я лез в Прорву за рудой — потому что был одержим работой. Ради неё я рисковал жизнью и чуть не потерял её. Сейчас я бы не отказался от более спокойного образа жизни.

— Значит…

— Значит — да, — Глеб кивает. — Почему нет? Но сначала мне нужно поговорить с графом. Есть кое-что очень важное о тех людях, которых он спас из Прорвы. О тех, кого ещё предстоит пробудить.

И тут дверь спальни открывается.

* * *

Стою на пороге, и, признаться, я слышал последнюю фразу.

— У нас появилось занимательное и крайне выгодное дельце, мастер, — говорю с улыбкой.

Глеб смотрит на меня. Потом — усмехается.

— У меня тоже есть такое, граф. Присаживайтесь. Этот разговор лучше вести сидя.

Киваю Фёдору и Льву — оба выходят, но Фёдор, уходя, оглядывается на Глеба раз пять, будто боится, что мастер исчезнет, если отвернуться.

Честное слово, взрослый мужик, а ведёт себя как дитё малое. Хотя, повстречай я своего кумира, если бы он у меня был, наверняка вёл бы себя аналогично.

Закрываю дверь. Сажусь в кресло у кровати.

— Вы первый, мастер, — говорю. — Что за важная информация?

Глеб приподнимается на подушках. Лицо серьёзное — ни тени того мягкого юмора, что был минуту назад.

— Граф, те люди, которых мы вытащили из Прорвы. Двадцать человек. Вы думаете, они попали туда случайно?

— А разве нет? Охотники, искатели, отчаянные головы.

— Это не совсем правда. Я не знал, можно ли вам доверять, поэтому придержал кое-какую информацию. Но теперь могу ею поделиться. За полгода я успел пообщаться с каждым из них. До того, как усыпил. И знаете, что выяснил?

— Чую, что ничего хорошего…

— Ни один из них не пришёл в Прорву добровольно.

Молчу. Смотрю на него.

— Каждого, — продолжает Глеб, — каждого из двадцати отправили туда намеренно. Кого-то обманом — сказали, что разлом безопасный, что там ценная руда, что нужно просто войти и забрать. Кого-то — силой. Оглушили, связали, бросили внутрь. Кого-то — шантажом.

— Зачем?

— Чтобы избавиться. Все эти люди перешли дорогу кому-то влиятельному. Кто-то отказался продать землю. Кто-то знал слишком много. Кто-то мешал чьему-то бизнесу. А Прорва — идеальная тюрьма. Оттуда не возвращаются, тела не найдут, следов нет.

Откидываюсь в кресле. Перевариваю.

Двадцать человек. Не случайные жертвы — жертвы целенаправленных преступлений. Кто-то использовал Прорву как свалку для неудобных людей, а здесь ходили слухи о психах, которые сами сунули нос туда, куда не следовало. Любопытно…

— Кто стоит за этим? — спрашиваю.

— Разные люди, разные истории. Но есть закономерность — большинство из них из Крыма и окрестностей. Кто-то с хорошими связями в администрации.

Губернатор? Пересмешников со своей сворой? Султан? Сипин? — мысленно перебираю варианты, кто мог отправить бедолаг в Прорву.

— И ещё кое-что, — добавляет Глеб. — Среди спящих есть один человек, который знает вашу семью.

Выпрямляюсь.

— Мою семью?

— Он рассказал мне историю, от которой у меня волосы встали дыбом. Но подробности — только когда вы его разбудите и поговорите лично. Это не моя тайна.

Смотрю на Глеба. Он не шутит — это видно по глазам. Что бы ему ни рассказал этот человек — это серьёзно.

— Хорошо, — говорю медленно. — Как скоро вы сможете начать будить людей?

— Завтра утром. Процесс небыстрый — по одному, осторожно. Начну с того, кто знает Скорпионовых.

— Договорились, — киваю я.

Потом Глеб спрашивает:

— А ваше «занимательное дельце», граф? Что это было? — с любопытством спрашивает мастер.

Улыбаюсь, всё же он азартный человек, не может сидеть без приключений — идеальный кандидат в мою команду.

— Барон Тильгенов-старший приехал сегодня. Хочет вернуть сына. Я готов помочь — за определённую плату. Но для этого нужен человек, который знает Прорву изнутри. Который может провести спасательную операцию и вытащить одного тупого графёныша из аномального разлома.

Глеб смотрит на меня. Потом — смеётся. Тихо, хрипло, но от души.

— Вы хотите, чтобы я снова полез в эту дыру?

— Не лично, но ваши знания — бесценны. План, маршрут, опасности — вы знаете Прорву как свои пять пальцев. И я щедро заплачу за консультацию.

— Граф, — Глеб качает головой. — Вы спасли мне жизнь. Вытащили меня из места, где я просидел полгода. Какая оплата?

— Это не отменяет того, что вы заслужили нормальный контракт с нормальной зарплатой и нормальными условиями работы. Еда, жильё, мастерская — всё будет. И Паяльное Жало ждёт вас, — поднимаю палец. — Вот об этом мы ещё даже не начинали говорить.

Глеб замолкает. Паяльное Жало — его слабое место, я это понял ещё в Прорве. Этот артефакт для него — как Святой Грааль для рыцаря. Мечта всей жизни.

— Вы играете нечестно, граф, — говорит он, но в голосе нет обиды.

— Я играю, чтобы побеждать, — отвечаю. — Так что скажете?

Глеб вздыхает. Смотрит в потолок, потом — на меня.

— Скажу, что вы — самый странный работодатель, который у меня когда-либо был. Но — я согласен!

Протягиваю руку. Он пожимает — слабо, но крепче, чем я ожидал от человека, который вчера был при смерти.

— Добро пожаловать в команду, мастер Глеб.

— Надеюсь, у вас хотя бы повар хороший, — бормочет он.

— Лучший в Крыму, — усмехаюсь я. — Булкин будет рад изготовить для вас особых орешков с варёным сгущёным молоком. Уникальные сладости Крыма, рецепты разработаны лично мной при поддержке главного сладкоежки нашего отряда.

Встаю. Иду к двери, но оборачиваюсь.

— Мастер, тот человек, который знает Скорпионовых… Вы сказали, от его истории у вас волосы встали дыбом.

Глеб кивает.

— Хотя бы намекните — о чём речь?

Мастер долго молчит, а я не тороплю. Потом он тихо говорит, почти шёпотом:

— О вашей матери, граф. О Василисе Никитичне. О том, что с ней на самом деле случилось в психбольнице.

Замираю у двери.

Василиса Сольпугина. Женщина, которую я никогда не знал — ни в этой жизни, ни в прошлой. Но чьё наследие преследует меня на каждом шагу. Кольцо, артефакты, способности, война богов.

И теперь — кто-то знает правду о ней.

— Завтра утром, — говорю. — Я буду ждать.

Выхожу. Закрываю дверь.

Стою в коридоре. Сердце колотится, как после трансформации.

Мать. Правда о ней. Что-то, от чего у Глеба — человека, полгода выжившего в аномальном разломе — встали волосы дыбом.

Что же с тобой случилось на самом деле?