Первые дни меня вообще не вызывали к следователю и поэтому всё свободное время я или болтал с Михой, который сделался, как-то сам собой, моим первым настоящим другом, или вынужденно слушал Ленина.

Да, голос никуда не исчезал, а наоборот усиливался и продолжал нашёптывать мне в уши свои лекции. Он даже пытался руководить моими действиями, впрочем, с переменным успехом.

Но кое-что в лекциях Ленина оказалось действительно полезно. Именно благодаря этим лекциям о «человеческой магии» мне удалось завоевать некоторый авторитет в камере. Теперь даже Батя, поглядывал на меня хоть и снисходительно, мол, много ли ты, мальчик, знаешь, но всё-таки с уважением. Так смотрят на молодого человека, который в будущем непременно станет влиятельным.

«– Люди видят тебя не таким, каков ты есть, – поучал Ленин, – а таким, каким ты сам себя видишь. Отсюда существует простая «магическая» формула для работы с людьми, – всегда себя контролируй, ни на минуту не позволяй себе усомниться в своих силах. Усомнишься сам, усомнятся другие, тогда крах…»

Это, действительно, правда. Поверьте, у меня было много времени, чтобы проверить. Однако сперва я посчитал это очередным ленинским бредом, как и о мировой революции, но потом, изнывая от безделья и скуки, я решил проверить эту формулу. Для начала я принялся думать о себе иначе. Представил себя важным и сильным человеком, и не просто представил, я видел себя таким, я думал, как такой человек…. Уже вскоре я заметил, что даже хожу иначе, а разговор мой приобрёл некоторую особенную власть над окружающими, каждое произнесено мною слово, будто обретало физический вес.

Формула работала! Удивительно, но со мной стали считаться, советоваться, даже иногда спрашивать разрешения. Это была моя первая победа над собственным ничтожеством.

Но победа эта оказалась не стойкой. Дело в том, что я никак не мог сохранить нужный мысленный образ перед следователем.

Стоило мне попасть в его кабинет, как я терялся, мямлил, и вообще становился самым настоящим ничтожеством. Каким, наверное, и был в те времена. Страх перед этим человеком, который обладал не выдуманной, а реальной властью, и который мог в один миг избить меня, или, что ещё хуже, отправить обратно в переполненную камеру к уголовникам, этот страх лишал меня силы. Я ничего не мог с этим поделать.

Так я на собственной шкуре узнал, что «человеческая магия» работает только тогда, когда нет страха, когда ты спокоен и уверен в себе. Увы, страх перед следователем я не смог победить.

А следователь, тем временем, не сидел, сложа руки, но настойчиво склонял меня к признанию.

– Все улики против тебя, зачем упорствовать?.. – убеждал меня Павел Сергеевич, я всё-таки узнал имя следователя ведущего моё дело. – Хуже будет!.. – через некоторое время, теряя терпение, уже угрожал он.

Меня, то вызывали к нему по пять раз за день, то несколько дней вобще не вызывали, пару раз даже ночью подняли с нар и привели в кабинет.

А один раз, это я навсегда запомнил, меня, как обычно, привели к Павлу Сергеевичу и тот, улыбаясь, объявил:

– Всё, Семён Геннадьевич, амба! Теперь поздно признаваться, – и Павел Сергеевич потряс какими-то бумагами. – Мы провели обыск в вашей квартире и знаете, что нашли? Орудие убийства, а так же вещи убиенных вами подростков, вот так-то! – следователь хлопнул по столу стопкой бумаг. – Теперь поздно признаваться, скидки не будет.

Ошарашенный, ничего не понимая, я опустился на стул. Обыск, у меня! Нашли!! Как там вообще могло оказаться орудие убийства? И в эту минуту я вновь усомнился в самом себе.

«Голос, потеря контроля над руками, а что если это действительно я убил? Стоп, он сказал подростков, не одного??..»

Вид у меня, вероятно, действительно был ошарашенный, потому что следователь наблюдал за мной с явным удовольствием.

– Ну, что, будешь писать признание? – спросил он, выждав несколько минут.

«Ничего себе, только что заявил, что уже поздно признаваться и на тебе, снова, – пиши признание. Что-то тут не так».

– Не знаю, что вы там нашли, – тихо пролепетал я, – но я никого не убивал.

Павел Сергеевич скривился.

– Ладно, не хочешь по-хорошему, будет по-плохому, – буквально прошипел следователь. А затем громко приказал: – Уведите!

Оказавшись в камере, я тут же выложил всё Михе, у нас друг от друга не было секретов, ну, кроме моего голоса в голове. Я видел в нём родственную душу и потому доверял во всём. Почти во всём.

– Ерунда, – авторитетно заявил Миха. – Если бы у них что-то было, уже давно бы дело закрыли, а раз требуют признания, значит ничего у них нет. Не верь барбосам.

Я думал примерно так же. Вообще это сидение в камере и противостояние со следователем сильно обогатило меня жизненным опытом. Я на собственной шкуре научился тому, что все вокруг врут, причём врут постоянно и очень убедительно. Эта наука сильно пригодилась мне впоследствии, так что, возможно, не зря я оказался тогда в той камере.

Следователь сдержал своё слово и взялся за меня по-плохому.

Нет, из камеры меня не перевели, но придумали кое-что хуже.

Первым делом, когда я в следующий раз появился в кабинете следователя, меня заставили выпить какую-то таблетку. Женщина в белом халате, авторитетно заявила, что это необходимо для какого-то криминалистического исследования, чтобы доказать мою невиновность. Но когда я выпил лекарство, следователь объявил, что это была «сыворотка правды» и что теперь я всё ему расскажу. В этот момент я действительно испытал странные ощущения, и почувствовал себя словно во сне, вроде бы у меня даже закружилась голова. Однако я не считал себя виноватым и, естественно, ничего «правдивого» следователю не рассказал. Павел Сергеевич рвал и метал.

В другой раз вместо Павла Сергеевича в кабинете оказался тот самый второй, – жилистый брюнет, которого я уже видел раньше и который изрядно меня напугал. Этот брюнет, не успел я войти, сразу ударил меня под дых. Я мигом согнулся пополам, но брюнет не стал ждать, когда я отдышусь, а ударил мне по левому боку, туда, где располагается почка. От дикой боли я распрямился обратно. Брюнет бил точно и больно, но при этом ничего не спрашивал, просто бил и улыбался. Боль стреляла в голову постоянно, казалось, изо всех уголков тела. Не успевал я почувствовать одну боль, как тут же возникала другая. Не успел я толком отдышаться от удара под дых, как тут же получил новый, ещё более оглушающий удар. Удары сыпались, и я потерял всякую ориентацию во времени и пространстве. Под конец я вообще не понимал, где нахожусь, и что происходит.

Когда я снова оказался в камере, то даже не смог взобраться на «пальму», Михе пришлось помочь мне, потом до утра меня тошнило и что-то ныло в животе, а утром я обнаружил, что в моче появилась кровь.

Теперь я боялся вызовов следователя, при каждом отпирании двери камеры я замирал и сжимался, а когда конвоир выкрикивал чужое имя, я выдыхал с облегчением. И никакая человеческая магия не помогала.

Голос Ленина убеждал потерпеть, обещал, что скоро всё закончится, но я ему не верил, больше не верил. Миха сочувственно молчал, а Батя поглядывал на меня с жалостью, как глядят на человека, приговорённого к казни.

В результате я начал подумывать о том, чтобы сознаться. Нет не в том, что убил, как того хотел следователь, в этом отношении я всё-таки был убеждён, что не убивал. Я подумывал сознаться в том, что у меня голос в голове и я, в конце-то концов, просто больной человек. Мне нужна помощь!

«– Не смей! Ни в коем случае! – буквально закричал голос в моей голове, стоило мне только подумать об этом. – Вы, молодой человек, даже не представляете, на что себя обрекаете! Ни в коем случае нельзя сообщать обо мне никому, понимаете? Никому!»

Однако у меня складывалось иное мнение и уже на следующем допросе, когда после привычных ударов под дых и по почкам молчаливый брюнет прижал к моему лицу мокрую тряпку, не позволявшую сделать вдох, я дико замотал головой и замычал сквозь тряпку:

– Расскажу! Расскажу!

Брюнет тут же отпустил меня и вышел, а вместо него вошёл с довольным видом Павел Сергеевич.

– Ну, наконец-то, Семён Геннадьевич, вы решили признаться!

Я сидел на стуле, утирал ладонями лицо и пытался отдышаться. В голове шумело.

– Я всё расскажу, – повторил я.

Но тут в голове вновь заговорил возмущённый Ленин:

«– Вы не понимаете, что делаете, я не могу вам этого позволить!»

И, как только он это произнёс, я почувствовал, что не могу пошевелить губами. Я хотел говорить, но из горла выходили лишь невнятные звуки. Следователь нахмурился.

– Перестаньте валять дурака, Семён Геннадьевич, – раздражённо произнёс следователь. – Вы можете говорить, я знаю, так что давайте, признавайтесь, и покончим с этим.

Я кивал головой, мычал, но не мог произнёсти не слова, однако власть Ленина, видимо, оказалась не прочной, через несколько минут упорных попыток, я вдруг понял, что уже могу немного шевелить губами, а ещё через минуту я уже смог произнести первое слово.

– Расскажу! – пролепетал я.

– Это я уже слышал, дальше, – хмуро произнёс следователь.

И я рассказал, рассказал всё, что знал, всё, что со мной произошло с того момента, как я сидел в ресторане «У дуба» со Светкой Черновой и до того момента, как оказался в яме с проклятым трупом. Я рассказал даже о том, как щупал девицу в трамвае против своей воли. Даже об этом.

Следователь слушал меня, кивал и что-то записывал в протокол.

– Так, дальше, – кивнул Павел Сергеевич, когда я закончил рассказ.

– Это всё, – пожал я плечами.

Следователь отложил бумагу и направил на меня свои пронзительные серые глаза.

– Но вы не рассказали главного, – произнёс Павел Сергеевич.

– Чего? – спросил я растеряно.

– Чего?! Вы меня спрашиваете, чего?!! – лицо следователя перекосилось. – Ты что действительно дурак или прикидываешься? Мне наплевать кого ты там мацал в трамвае, я хочу услышать, как и почему ты убивал! Ты слышишь голос, отлично, замечательно! Голос Ленина?! Ещё лучше. И этот голос приказал тебе убить? Ведь так? – Павел Сергеевич навис надо мной и буквально сверлил своими холодными глазами.

«– А я вас, молодой человек, предупреждал, не надо про меня говорить. Вы ещё не знаете, какой ужасный механизм запустили, вы ещё…»

Дальше я уже не мог слушать Ленина, я не мог находиться перед этим следователем, который мне не верил и хотел лишь одного, – чтобы я сознался в убийстве.

– Я устал, – простонал я, – можно мне в камеру?

– Устал? – вытаращил серые глаза следователь. – Устал… – уже задумчиво произнёс он, – а уж я-то как устал, ты бы знал. Так что давай по-хорошему, подписывай признание и иди в камеру.

– Да не убивал я, не убивал! – крикнул я прямо в лицо следователя.

Павел Сергеевич смотрел на меня, как на внезапно сломавшийся автомобиль, который застрял где-то на полдороги между населёнными пунктами, – с сожалением и злостью.

– И вообще, мне плохо, я заболел, – в этот момент я действительно чувствовал себя нехорошо, меня затошнило.

– Ну, ладно, смотри, – даже не сказал, а прошипел следователь. – Уведите! – коротко приказал он, вошедшему конвоиру.

В камере ко мне сразу подскочил Миха.

– Ну, что там, как?

Я поглядел на друга и голос в голове опять предупредил:

«Лучше не надо батенька, и так уж делов натворили».

Но меня было уже не остановить, я решил всё рассказать Михе. Пусть он выслушает и честно мне скажет: псих я или нет? И что мне делать дальше?

И я всё рассказал, точно так же, как перед этим следователю, словно бросился в омут. Правда в этот раз я умолчал о случае в трамвае и вообще, посчитал, что про такое лучше Михе не говорить. И так всё понятно.

– Да-а… – протянул Миха задумчиво, когда я закончил рассказ.

Лицо друга ничего не выражало, кроме сосредоточенной задумчивости и я никак не мог угадать, какое впечатление на него произвёл мой рассказ.

– И что скажешь? – наконец спросил я, устав ждать.

– Хорошо придумано, – махнул рыжими вихрами Миха. – Толково! Но не прокатит. Ведь ты же не псих, значит, не поверят, – Миха вздохнул.

– Да ты что?! – я даже рассердился. – Думаешь, я всё выдумал?

– Ну… – Миха неопределённо повёл плечами.

– А у меня завтра суд, – вдруг сообщил Миха, и разговор про Ленина в голове мы больше не начинали.

Зато следователь не забыл моего откровения и принялся по нескольку раз в день таскать меня на допрос, чтобы «расколоть».

– Ну, ты же слышишь голоса? – внушал он. – И эти голоса тебе приказывали убивать, ты просто ничего не мог сделать, признайся. – И, в конце концов, откуда ты знаешь, что это не ты убивал? Может ты просто не помнишь, а на самом деле, ты и убил, просто тобой руководили голоса, – давил следователь на моё самое больное.

Он словно читал мои мысли и видел самое моё уязвимое место. Ведь я и сам уже начинал сомневаться, – а что если и, правда, это я?

Однако я, всё-таки, героически, как я считаю, держался и ни побои, ни внушения следователя, ни показания каких-то там свидетелей, которых мне так и не предъявили, не могли меня сломить. Я твёрдо стоял на своём – не убивал.

И тогда случилось такое, чего я никак не ожидал в тогда ещё Советском Союзе, от русского советского следователя и вообще от родной народной милиции.

На одном из последних допросов следователь вдруг поставил передо мной на стол бутылку из-под шампанского. Здоровенная бутылка из толстого зелёного стекла со знакомой всем этикеткой: «Советское Шампанское».

Затем, следователь достал презерватив, да-да именно презерватив, медленно распечатал его и натянул на горлышко бутылки.

– Вообщем так, или ты сейчас же во всём признаёшься или эту бутылку тебе, засунут в жопу, – Да, да! Так он и сказал, спокойно и как-то совсем по обыденному.

Для меня это был шок. Я, воспитанный на советских книгах и фильмах, ещё мог допустить, что где-то там, на западе, заключённых могут пытать и вообще поступают некрасиво. Но у нас, здесь, на советской земле, такого быть не может, и если пытаются заставить признаться так максимум, – могут избить. И вдруг это.

Естественно я решил, что Павел Сергеевич просто пугает меня. Очередная психологическая атака. Но он не пугал.

Через несколько минут в комнату вошли трое здоровых мужчин, все в штатском, и, ни слова не говоря, схватили меня, подняли, а потом больно бросили животом на стол. Один из них принялся стягивать с меня штаны, тем более что сделать это труда не составляло, мои штаны были на несколько размеров больше, чем нужно.

– Ну же, ещё не поздно, – комментировал всё это следователь. – Или может тебе нравится?

Мужчины заржали как кони.

В следующую секунду я почувствовал, что с меня стягивают трусы. Тогда мне сделалось страшно. Я вырывался и извивался изо всех сил, но мужики крепко держали меня. И лишь посмеивались, да неприлично комментировали мои попытки освободиться.

– Ну, – протянул следователь, – так как?

– Сволочи! Фашисты! Подонки!.. – я продолжал вырываться.

– Как хочешь, – донеслись до меня слова Павла Сергеевича.

И в то же мгновение я почувствовал, как в мой зад вклинивается что-то холодное, твёрдое и, как мне показалось, огромное. Наверное, это было горлышко той самой бутылки.

На секунду я замер, а затем боль, стыд и осознание своего унижения заставили меня заорать во всё горло:

– Я согласен! Согласен!..

Горлышко тут же покинуло меня, крепкие руки мужчин отпустили, я сразу же натянул на себя трусы и штаны.

Следователь смотрел снисходительно, как великодушный победитель.

– Ну вот, давно бы так, подписывай, – протянул он мне бумаги.

Я, не читая, и вообще не вникая, что мне протягивают, поставил везде свои подписи. В тот момент мне хотелось одного – скорее вернуться в камеру, залезть на нары и уткнуться глазами в стену.

Так оно и случилось. Меня отвели в камеру, я взобрался наверх и, отвернувшись к стене, принялся изо всех сил не думать. К тому времени Михи уже давно не было в камере, он уехал на суд и больше не вернулся, вместо него заехал какой-то новый подросток, крепкий и коренастый с кудрявой светлой головой, кажется боксёр. Но у меня не было желания сходиться с кем-то ещё. И теперь, когда я лежал и смотрел в стену, я даже рад был, что ни с кем больше не сошёлся, что не нужно никому объяснять своё состояние.

Я лежал, всматривался в трещины на стене и размышлял о том, что всё кончено. Кончена моя жизнь, пропала молодость, умерла надежда, все мои планы рухнули разом из-за какой-то ерунды или не ерунды? Но, так или иначе, жизнь рухнула, исчезла, растворилась, словно мираж в пустыне. И обиднее всего или страшнее, как хотите, мне было от того, что я так и останусь девственником, да, да, именно эта мысль больше всего не давала покоя. Остаться девственником до… сколько мне там могут дать? Вплоть до двадцати пяти лет, кажется, или даже вышку. Замечательно, остаться девственником навсегда, это худшее, что может случиться с парнем.

А Ленин молчал. Предательски молчал, хотя он же мне обещал, что вытащит меня отсюда, можно ли ему вообще верить? Все его рассуждения и поучения хотя и имели некоторый смысл, порой, но в итоге приводили лишь к ухудшению моей жизни. Они привели лишь к тому, что я теперь оказался здесь, на нарах. И выйду отсюда, кажется, не скоро.

От таких мыслей хотелось выть и чтобы не завыть, я даже несколько раз прикусил руку почти до крови, просто не хотел, чтобы сокамерники услышали меня и догадались. Хотя Батя, похоже, догладывался о моём состоянии, потому что смотрел сочувственно и деликатно молчал. Но мне уже становилось всё равно, скоро мой суд, затем этап и зона или что там полагается убийцам? А может меня ещё в психушку упрячут, хотя вряд ли, следователь тогда давно бы меня туда отправил, значит, зона. И от этого короткого слова – «зона» – делалось в душе пусто и одиноко, словно я навсегда уходил в одиночное плавание.

Однако через два дня, намного раньше, чем должны были отвезти на суд, меня снова вызывали к следователю.

«Что ещё им нужно? – устало, подумал я. – Я и так уже во всём сознался, всё подписал?..»

И тогда мне пришла мысль, что, возможно, следователь хочет ещё что-нибудь «повесить» на меня. Мол, раз уж всё равно я виновен, так эпизодом больше, эпизодом меньше, мне всё рано, а ему, следователю, почёт и уважение. Может даже премию дадут. Премию!.. От мысли о премии мне стало смешно. Кто-то ещё может мыслить такими ничтожными категориями: премия, продвижение по службе, грамота, благодарность, тьфу…

Но, когда я вошёл в кабинет Павла Сергеевича, тот сразу огорошил меня.

– И зачем вы это сделали? – спросил следователь с таким видом, будто я разбил любимую чашку его мамы.

– Что я ещё сделал? – устало спросил я, морально уже готовый ко всему.

– Зачем вы признались в этих убийствах, если ни одного не совершали? – следователь смотрел строго и в то же время с некоторым сочувствием.

Я смотрел на него хлопая глазами и ничего не понимал.

« Да ты же сам меня заставлял?! А кто мне бутылку… – тут мысли оборвались и я нахмурился».

Я молча смотрел в пол готовый к любому самому неожиданному повороту событий. Теперь, после того, как почти месяц провёл в застенках, я знал, что никому нельзя верить, любое слово, даже взгляд, может стоить жизни.

– Ну, что ты молчишь? Меня ввёл в заблуждение, следствие, можно же было просто сказать, – не я, и всё, зачем признаваться? Ну, ладно, это дело прошлое. Поймали мы убийцу!

Я поглядел на Павла Сергеевича, лицо его выглядело серьёзным.

– Взяли с поличным прямо на месте преступления, – следователь пожал плечами. – Так что вы, Семён Геннадьевич, свободны, распишитесь вот…

У меня перед глазами всё поплыло, я, словно разделился на две половины, одна кричала в правое ухо – не верь это какая-то уловка, а вторая радостно визжала от восторга, – свобода!

Я расписался в каких-то бумагах, потом мне принесли одежду, я уж про неё и забыл, принесли прямо в кабинет. Строгий милиционер на вид лет тридцати разложил предо мной мои вещи: пачку сигарет, коробок спичек, деньги, мятый комок чеков за пиво…

Я сгрёб все это в охапку и пошёл за милиционером, всё ещё думая, что это или какая-то уловка или просто сон. Сейчас я очнусь и пойму, что ничего этого нет.

Окончательно в свою свободу я поверил только тогда, когда вышел на улицу и остался в одиночестве под лучами ласкового летнего солнышка.

Я стоял, подставив лицо под ослепительные солнечные лучи и, зажмурившись, дышал полной грудью, ощущая как воздух, пропахший горячим асфальтом, свежескошенной зеленью и городской пылью, наполняет лёгкие.

«Свобода!.. Свобода!.. Я свободен!!– крутилась в голове единственная мысль».