«– Ну вот, батенька, я же обещал, что вытащу вас, – радостно сообщил Ленин в моей голове».

– Вы-то тут причём? – буркнул я, испытывая всё большую неприязнь к этому вездесущему голосу. И ведь никуда от него не скрыться, не спрятаться, не сбежать, дикость какая-то.

А уже в следующую минуту мне страшно захотелось курить, захотелось так, что аж желудок свело и во рту сделалось кисло. Закурить требовалось немедленно, благо сигареты были. Странное дело, я почти месяц провёл в камере и ни разу толком не хотел курить, словно кто-то выключил рубильник с надписью «желание закурить», но стоило только выйти из камеры, оказаться на свободе, как я тут же ощутил дичайшую зависимость от сигарет. Нет, если у меня когда-нибудь будут дети, я обязательно научу их не курить, потому что курение это просто глупость, зависимость, слабость и зло.

«– А я давно вам говорил, курение, это дикость и безобразие, мерзкая, очень мерзкая привычка, – раздался в голове голос».

Но я ему ничего не ответил, решив игнорировать Ленина, а вдруг тогда он исчезнет сам собой?

С наслаждением, в пику Ленину, я достал ароматную плотно набитую табаком сигарету, понюхал, – аж дух захватило, – затем, чуть размял и не спеша закурил. По телу побежало приятное чувство, словно само наслаждение, голова поплыла, ноги ослабли, мне казалось, будто я лечу на качелях, вверх-вниз, а потом сразу, – кругом, словно на карусели.

Рядом подвернулась лавочка, и я присел, положив свой скарб, который всё ещё занимал мои руки, к себе на колени. Так я сидел некоторое время, наслаждаясь первой сигаретой за месяц. Так долго я еще никогда не оставался без курева с тех самых пор как пристрастился к сигаретам.

Докурив, я швырнул окурок на землю и поднялся.

Только тут до меня дошло, что я держу в руках те самые шмотки, в которых падал на труп. Вон на рубашке и на штанине тёмные, почти чёрные пятна, да и пахло от одежды ужасно. Вспомнив о трупе и том запахе, что стоял в яме я почувствовал приступ тошноты. Не было и речи о том, чтобы снова надеть эти шмотки, даже если их десять раз постирать, даже если сто, всё равно меня будет преследовать этот запах при одном их виде.

Без капли сожаления я выкинул свою почти новую одежду в урну, успев подумать, как это странно. Ещё недавно я так радовался ей, готов был петь от счастья, а теперь выбрасываю эти вещи. Вещи!! В урну. Но носить я их уже точно не стану.

Расправившись со шмотками я, в своём уже ставшем привычным больничном прикиде, двинул домой. Единственное, что радовало в данной ситуации это то, что денег у меня оказалось полно. Всё что я наторговал на пиве и спас от рекитёров, всё до копейки вернули мне милиционеры, ни чего не пропало и не прилипло ни к чьим рукам.

Можно было даже поймать частника и поехать на автомобиле, но на это я не решился, всё-таки подросток, выросший на завещаниях Ленина, не приучен ездить на такси. Про это даже фильм был, кажется, – наши люди в булочную на такси не ездят, ну или как-то так. Поэтому я предпочёл добираться привычным пролетарским способом, – на трамвае.

Благо посреди будничного дня трамваи редко оказывались переполненными, и я доехал до своей остановки почти с комфортом.

С замиранием сердца входил я в родной подъезд, что скажет отчим, как я погляжу в глаза матери, особенно после того, как следователь проводил здесь обыск? Даже представить трудно, что пережила моя мать.

Затаив дыхание, я вставил ключ в замочную скважину и повернул его. Замок щёлкнул, приоткрыв дверь, я сначала осторожно заглянул в коридор и только потом уже вошёл.

Мне на встречу выбежала мать.

– Отпустили! – воскликнула она и прижала меня к груди.

– Да, ладно, ма, ошиблись, бывает, – бормотал я, стараясь высвободиться из материнских объятий.

– Ох, ты… – мать, улыбаясь, потрепала меня за волосы. – Вечно куда-нибудь попадёшь, – улыбаясь сквозь слезы, проворчала она.

– Да не причём я, ошиблись… – продолжал бормотать я.

– А-а, пришёл, – из кухни высунулась пьяная физиономия отчима.

Отчим, видимо, хотел ещё что-то сказать, но встретившись со мной взглядом будто обжёгся, вздрогнул, весь как-то съёжился и молча ушёл на кухню.

«Вот кого надо было арестовать, да в камеру к уголовникам, – подумал я. – Стоп! – осенила меня гениальная мысль. – Да ведь это он и мог быть тем самым… который убивает подростков!»

Мне сразу припомнились все его странные взгляды, прикосновения и то непонятное возбуждение, которое случилось с ним, когда я нарядился в джинсы и белую рубашку, что-то с ним было определённо не так.

«Может всё-таки он? Да, нет. Следователь же сказал, убийцу поймали на месте преступления, с поличным…нет, не он. А жаль».

– Ну, давай, проходи, накормлю тебя, вон как отощал на казённых-то харчах. Зато, хоть будет тебе наука, нечего там делать, в тюрьмах этих, – суетилась мать.

Она всхлипывала, вздыхала, бормотала не понятно кому благодарности, и я впервые заметил какая она старая. Сутулая спина, высохшие руки с огрубевшей морщинистой кожей, несколько глубоких морщин на лбу и две седые пряди, которые то и дело свешивались на глаза.

«Она постарела, – подумал я. В тот момент мне стало так её жалко, что я тут же поклялся купить ей все вещи, которые только может сын купить матери. – Обязательно куплю!..»

На следующий день я откопал со дна шкафа давно заброшенные рваные штаны и мятую с несмываемыми масляными пятнами футболку. Прикид, конечно, выглядел отвратительно, но выбора не оставалось, он всё-таки лучше, чем больничная одежда на десять размеров больше.

Тогда была суббота, самый отличный день для покупок, потому что весь город, как заговорённый, отправлялся на барахолку, чтобы покупать, покупать, покупать…

На этот раз я постарался втиснуться в переполненный трамвай таким образом, чтобы возле меня не оказалось ни одной женщины, даже старой и убогой. Не хотелось Ленину, чёрту или кто бы он там ни был, давать ни единого шанса совершить очередную возбуждающую пакость. Нет, не то чтобы я был против, снова прислониться к молодой и горячей девушке, мне просто не хотелось оскандалиться, а с Лениным, как я опасался, это могло случиться в два счёта.

Доехав в этот раз без приключений, я вновь оказался на «барахолке», месте всеобщего вещего поклонения и приобретения.

«– Вы, голубчик, не экономьте, на одежде ненужно экономить, если хотите, чтобы люди воспринимали вас всерьёз, – поучал меня Ленин в голове, пока я толкался в людском потоке. – Можно сэкономить на еде, даже на лекарствах, но на одежде никогда!..»

Я слушал и кое с чем мысленно соглашался. Однако после всего того ужаса, который мне пришлось пережить, к его словам я относился настороженно и каждое слово рассматривал под микроскопом, – не может ли из-за этого чего-нибудь выйти? Вроде бы, пока, ничего опасного Ленин не предлагал.

Перестроившись в людском потоке так, чтобы попасть в тот, который сворачивал направо и вливался под сень самодельных палаток с одеждой, я притормозил и принялся глазами изучать товар. Однако с расстояния сделать это оказалось почти невозможно, большая часть одежды висела внахлест, и я мог рассмотреть лишь ту, что находилась сверху. Пришлось подойти в плотную и уже руками трогать джинсы, брюки, рубашки, даже школьную форму, там висело много школьной формы.

– Что вас интересует? – тут же оживился продавец, весёлый молодой парень в кепке с надписью на английском, кажется, она называлась бейсболкой.

– Ну, так, одежда, – пожал я плечами, толком я и сам не знал, что меня интересует.

Однако продавец, похоже, понял меня с полуслова и взял в такой оборот, что я оставил у него почти все свои деньги, а их без малого было почти четыреста рублей.

Опустошив свои карманы, я понял, что больше на рынке мне делать нечего, и отправился домой. Всё путешествие, туда и обратно, заняло не более четырёх часов.

«Четыре часа и у тебя нет четырёхсот рублей, замечательно! Ещё научись так же зарабатывать, как умеешь тратить, – подумал я, занося свёртки с одеждой в свою комнату».

Дома никого не оказалось и это радовало, можно без лишних вопросов примерить обновки, покрутиться у зеркала, хотя это всё было как-то по-женски, но одежда, да ещё модная, действовала на меня именно так. Хотелось наряжаться и любоваться отражением.

Впрочем, развернув свёртки,я убедился, что одежды не так уж много. Джинсы, – мечта любого подростка, обычные брюки «попроще», рубашка, пара футболок и кепка, как у парня с барахолки, вот и всё моё богатство, на которое моей матери надо было бы работать полгода, если не год. А мне оно, получается, с неба свалилось, впрочем, об этом думать не хотелось.

Нарядившись, я не без удовольствия отметил, что выгляжу богато, да именно это слово я и подумал, – богато. Теперь можно и на дискотеку, мысль о дискотеке вызвала приятные ощущения внизу живота. Танцы, музыка, девчонки и может быть, наконец-то, я лишусь девственности. Во всяком случае, с таким прикидом у меня есть все шансы. С такими радужными надеждами я дождался следующего дня.

Наступило воскресенье, законный выходной большинства советских товарищей, как простых, так и высокопоставленных, и я сразу вспомнил о Михе. Уезжая на суд, Миха оставил мне свой адрес и велел, когда я выберусь отсюда, заглянуть к нему. А уж с Михой мы бы натворили дел, я даже зажмурился от удовольствия.

– Так, где-то здесь… – пробормотал я, копаясь в больничной одежде.

Наконец, я откопал мятый грязный обрывок газеты, на котором был нацарапан адрес: улица Красных Партизан шесть, и всё, без номера квартиры.

«Интересно, – подумал я, – почему Миха забыл квартиру указать? Ну, неважно, дом известен, а там уж найду как-нибудь».

Я облачился в обновки, выскреб из старой одежды все оставшиеся копейки и отправился к Михе.

Добираться до него пришлось на автобусе, но и тут Ленин в голове сумел увлечь меня на свою, тёмную сторону. Дело произошло так.

Проезд в автобусе стоил пять копеек, но никакого кондуктора там никогда не было, а вместо кондуктора была надпись: «Совесть лучший контролёр» и касса с билетами в начале салона. Бросаешь в кассу деньги, крутишь барашек, отрываешь билет. Никто за тобой не следит и не проверяет, сколько копеек ты бросил и бросил ли ты вообще что-нибудь, это подразумевалось само собой. Просто люди так воспитаны, – зашёл в автобус или в трамвай, бросил в кассу плату, оторвал билет. Впрочем, в трамваях уже начинали появляться кондуктора, да и контролёры устраивали облавы на «зайцев», выходит, совесть не всегда была лучше контролёра. Но подавляющее большинство считало своим долгом оплатить проезд, а те пассажиры, которые оказывались слишком далеко от кассы, например в конце салона, передавали деньги от человека к человеку вежливо прося: «передайте за проезд». Через некоторое время, тем же путём, им передавался купленный билет. Это было так же привычно, как мороженное по пятнадцать копеек.

Однако как только я вошёл в автобус Ленин сразу взял меня в оборот.

« – Встаньте-ка здесь, у кассы, – приказал он тоном, не принимающим возражений».

«Зачем? – подумал я, и хорошо, что подумал, а не сказал».

«– Встаньте, встаньте, сейчас узнаете, – настаивал Ленин».

Я встал и, кажется, начал догадываться, зачем. Загородив своим торсом кассу, я сделал вид, что бросаю туда пятачок, а на самом деле ничего не бросил, просто оторвал билет и пробил его компостером. Теперь я ехал, как полноправный пассажир и это мне не стоило ни копейки.

Тем временем автобус периодически останавливался, и на каждой остановке пассажиров прибавлялось. Те, которые входили в передние двери, сами подходили к кассе, бросали деньги и отрывали билет, а те, которые входили через задние двери, передавали деньги вперёд, чтобы им оторвали билет.

И вот тут Ленин наглядно объяснил, зачем мне стоять у кассы.

Как только до меня дошли первые переданные деньги, Ленин заговорил:

«– Оторви билеты, а деньги не бросай, они нам ещё пригодятся».

Честно сказать, это было не просто, хотя я и закрывал, как мог, кассу своим телом, но мне казалось, что весь автобус следит за тем, что я делаю, казалось, будто каждый пассажир вслушивается, – звякнули деньги упавшие в кассу или нет? Поэтому я, всё-таки, бросил несколько копеек в кассу, но основную копеечную массу прибрал в карман, а потом оторвал билеты.

Так повторилось несколько раз, и мне даже начинал нравиться этот новый способ заработка. А что, едешь себе по делам, при этом тебе постоянно передают деньги, сказка! Тем более, что когда автобус прилично наполнился людьми, делать это стало ещё проще.

Однако вскоре автобус начал пустеть и незадолго до моей остановки какая-то излишне любопытная женщина вдруг закричала:

– А ты чего это делаешь! Нет, товарищи, вы только посмотрите!

– Что?

– Что случилось?

Пассажиры в автобусе принялись переглядываться и вскоре уже все взгляды устремились на женщину.

– Он билеты отрывает, а деньги в кассу не бросает, – сообщила женщина, глядя прямо на меня. – А ещё прилично одет!

Теперь все взгляды устремились на меня, и под этими взглядами я начал сжиматься, съёживаться, уменьшаться. Мне стало так стыдно, что я готов был выпрыгнуть из автобуса на ходу. Да, действительно, верно сказано, – совесть лучший контролёр. Никакой контролёр бы не смог сделать мне так плохо и стыдно.

К счастью в этот момент автобус притормозил на очередной остановке, двери открылись и я выскочил наружу. Естественно никто не бросился меня догонять, двери закрылись, автобус тронулся и поехал дальше, а я под презрительными и осуждающими взглядами пассажиров пошёл пешком.

Но стыдно мне было не долго, как только автобус уехал, и вместе с ним уехали те, которые знали мою постыдную тайну, мне сразу перестало быть стыдно, а сделалось любопытно, сколько денег удалось насшибать таким образом.

Я выгреб из кармана мелочь и принялся считать, – десять, пятнадцать, тридцать пять… и того… один рубль, восемьдесят пять копеек. Неплохо, можно раза три пообедать в столовке.

«– Так-то! – радостно воскликнул голос Ленина. – Владимир Ильич ещё никому плохого не советовал».

– Послушайте э-э… Владимир Ильич, – я пытался вложить в свои слова весь доступный мне сарказм, – а вам не кажется, что всё это как-то мелко и пошло? Для того, кто говорит о революции, о победе пролетариата и о новом миропорядке, тырить мелочь в автобусе как-то…даже не знаю…низко!

«– Ну, положим, тырили мелочь вы, а не я, – возразил мне голос Ленина. – И что вы от меня хотите? Я использую те возможности, которые есть в данный момент, а сейчас они, мягко говоря, весьма ограниченные. Я всегда утверждал, что необходимо использовать тот человеческий материал, который есть. Других людей нам не дадут. А вы, уж простите меня, ещё тот материал».

– Я ведь обидеться могу, – пригрозил я, чувствуя, что уже обиделся.

Обидно всё-таки, когда тебя считают материалом, а ещё обиднее оттого, что считают материалом низкого качества. Уж если быть материалом, так высшего сорта, а не это его – «ещё тот материал». Что это значит вообще?

«– Ладно, ладно, не будем ссориться, нам нужно держаться вместе, – примирительно заговорил Ленин».

– То та! – поднял я указательный палец вверх, пусть знает, кто здесь главный.

И тут я почувствовал чей-то взгляд, обернувшись, я увидел женщину, аккуратно одетую с зелёными яркими глазами, она внимательно следила за мной. Несколько секунд мы молча смотрели друг на друга, потом женщина подошла ко мне.

– Бес в тебе, – почти шёпотом сообщила она, – гони его. Гони! Пока не поздно.

После этих слов женщина развернулась и пошла прочь, а я ещё некоторое время стоял посреди дороги, как оплёванный. Что она подумала обо мне, за кого приняла? Явно за психа с бесами в голове, стыдно, опять стыдно…

«– А вы, батенька, про стыд забудьте. Стыд лицо не ест, – успокоил меня Ленин. – Без стыда батенька, ни революции не сделать, ни богатым не стать и вообще ничего не добиться. Уж поверьте старику, я-то знаю».

– Ну-ну, – недоверчиво протянул я, хотя где-то в глубине души был согласен с ним.

Ленин прав, если хочешь чего-то добиться, придётся выделяться, что-то нарушать, выбиваться из массы, а это всегда – стыд и преступление.

– Ладно, поглядим. Так, где адрес… – я достал из кармана мятую бумажку с адресом, – ага вот, Красных Партизан шесть, это где-то рядом.

Метров через пятьсот начинался частный сектор, и тут я сообразил, что Миха не указал номер квартиры потому, что его просто не было. Красных Партизан шесть, это частный дом.

«Ещё лучше, – подумал я, – значит, найти Миху будет проще простого. А если его посадили? – мелькнула вдруг мысль, но я сразу от неё отмахнулся. – Нет, не может быть, наш советский суд самый гуманный суд в мире, к тому же у Михи был какой-то пустяк, да ещё и в первый раз. Самое страшное, что ему угрожает так это условный срок, да и то вряд ли. А значит он давно на свободе. Лишь бы его дома застать».

По адресу Красных Партизан шесть находился небольшой слегка наклонившийся влево домик, выкрашенный в тёмно зелёный цвет, с крышей из серого местами битого шифера.

Двор перед домом был обнесён стареньким, но всё-таки забором, а рядом с калиткой висела ржавая табличка с нарисованным оскалившимся псом. На табличке надпись:

«Осторожно! Злая собака».

Я оглядел двор через забор, – слева закрытый сарай из потемневших от времени досок, на стенах сарая навешен какой-то хлам, и такой же хлам раскидан перед сараем, от сарая и от калитки ведут узенькие дорожки, сделанные из брошенных прямо на землю досок. Собаки или даже собачьей будки я нигде не увидел, но мало ли…

Несколько минут я стоял, раздумывая, – рискнуть или не рискнуть. Можно было, конечно, закричать с улицы, в надежде, что хозяева услышат и выйдут, но это мне показалось глупым.

В итоге я всё-таки решился зайти и позвонить в дверь.

Калитка со скрипом отворилась, и я подумал в этот момент, что если здесь есть злая собака, то она уже услышала меня и подкрадывается. Стараясь больше не думать о собаке, которая подкрадывается сзади, я быстро зашагал к дому.

Перед дверями дома было обустроено небольшое крыльцо из трёх небольших деревянных ступенек. И крыльцо и входная дверь были выкрашены в яркий оранжевый цвет, который резко выделялся на фоне тёмно-зелёного дома.

Электрического звонка на двери не оказалось, а был лишь механический, с металлическим ключом, как у заводных механических игрушек. Набравшись храбрости, я крутанул ключ, услышав за дверью тихий звон, крутанул ещё раз, звон повторился. Я подождал.

На звон механического звонка никто не отзывался. Либо его никто не слышал, либо дома просто никого не было. Тогда я изо всех сил постучал в дверь кулаком, получилось довольно громко.

За дверью прогремело ведро, кто-то заворчал, потом я услышал шаги, и дверь отворилась.

На меня смотрела ещё не пожилая, но сильно испитая женщина с носом картошкой и припухшими красными глазами.

– Кого тебе? – спросила женщина, без особого, впрочем, интереса.

– Миху, – выпалил я и тут же поправился: – я к Михаилу.

– Опять к этому оболтусу, – проворчала женщина и пригласила меня войти.

Я оказался внутри не то коридора, не то сеней, не то какого-то тамбура, в этих частных домах я плохо разбираюсь, что там и как устроено. Единственное, что удалось мне заметить, это то, что здесь кроме входной двери находились ещё две двери, одна вела в дом, и пред ней стоял целый ряд уличной обуви. Вторая дверь, вероятно, вела в огород, перед ней стояли две пары чёрных галош щедро измазанных засохшей глиной.

– Здесь жди, – приказала женщина, а сама, скинув тапочки, скрылась за дверью, ведущей в дом.

На секунду из-за открывшейся двери до меня долетели мужские голоса, звуки гитары и пахнуло резким запахом, – смесью застоявшегося наполненного табачным дымом воздуха с парами спирта. Я поморщился.

А через минуту дверь открылась, и ко мне вышел Миха. Весёлый с блестящими глазами и лицом, усыпанным конопушками, на нём болталась какая-то затасканная майка и шорты выше колена.

– Сёма! Вышел! – воскликнул Миха и тут же бросился обниматься. – Ну, я же тебе говорил! Помнишь? Я же тебе сразу сказал, выпустят! – Миха радовался совершенно искренне и в эту секунду я почувствовал себя счастливым человеком, просто оттого, что был кто-то, кто мне рад. К кому можно пойти и с кем поговорить. – Ну, что, как ты?

– Да, вот, как видишь, сразу к тебе, – развёл я руками.

– Да, слушай, – лицо Михи вдруг омрачилось, – у меня тут это.

Миха оглянулся на дверь и пожал плечами.

– Ладно, слушай, я щас, – сказал он и убежал в дом.

Вернулся Миха минут через пять, переодетый и загадочно улыбающийся.

– Ты вовремя, сегодня как раз тема есть, – подмигнул Миха.

– Какая? – спросил я, совершенно рефлекторно.

– Погоди, погоди, – Миха торопливо натягивал белые кожаные туфли, единственную ценность всего его гардероба.

Кроме туфель на нём болталась простая футболка и серые в нескольких местах порванные штаны. Я на его фоне вообще смотрелся как настоящий стиляга, в джинсах, кроссовках, футболке с портретом какой-то звезды и надписью на английском, да ещё и в бейсболке.

– Надо быстрее свалить отсюда, пошли, – подтолкнул меня Миха к выходу.

Мой друг то и дело оглядывался на дом, словно опасался, что сейчас кто-то выскочит и схватит его, расслабился Миха только тогда, когда мы вышли на улицу и пошли по пыльной дороге под лучами палящего солнца.

– Ого! Да ты прям Ален Делон! – воскликнул Миха, разглядев меня получше в лучах летнего солнца. – Хоть сейчас в кино сниматься. Где прибарахлился?

– Да так, оставались ещё деньги, – смутился я.

Впрочем, Миха говорил всё это без всякой зависти, я это чувствовал, друг искренне радовался за меня, и это мне больше всего в нём нравилось, Миха всегда был искренним.

– Ну, ничего, я тоже скоро оденусь, не хуже тебя, между прочим, – сообщил Миха. – А то, что ты сегодня в таком прикиде это ой как хорошо, у меня как раз сегодня такая тема, такая… закачаешься. Идём туда, – Миха показал в сторону зелёной улицы ведущей к многоэтажкам, – расскажу.