Массивная железная дверь похожая на люк космического корабля, потому что в центре имела «иллюминатор», с ужасающим скрежетом отварилась.

Милиционер втолкнул меня в камеру и за спиной я услышал, как, лязгая засовами, люк закрывается.

Первое, что я помню, когда переступил порог камеры, это отвратительный запах. Вонь стояла настолько резкая и сильная, что у меня заслезились глаза. Пахло экскрементами, человеческим потом, старыми носками и ещё чем-то нездоровым. К тому же в камере было тяжело дышать.

От рези в глазах я зажмурился, а когда вновь открыл глаза, то долго не мог проморгаться, из-за слёзной пелены и тусклого освещения перед глазами всё расплывалось в какие-то мутные непонятные пятна.

Когда же, наконец, я проморгался, то обнаружил, что в камере, рассчитанной на четверых, вдоль стен установлено лишь четверо нар, находится человек десять или даже пятнадцать. Людей оказалось так много, что камера почти ничем не отличалось от переполненного трамвая за тем исключением, что в этом «трамвае» большей частью «ехали» исключительно угрюмые обозлённые жизнью мужчины. Я, на их фоне, казался сущим цыплёнком, и это обстоятельство не внушало оптимизма. Впрочем, были здесь и помоложе.

Расталкивая толпу грязных полуголых и потных мужчин, ко мне пролез паренёк, который по виду, казался, лишь немного старше меня. Паренёк этот походил на высохшее высокое дерево, пальцы на его длинных жилистых руках украшали синие татуировки, под левым глазом белел шрам и ещё один шрам я заметил справа на шее.

Паренёк остановился прямо передо мной и, криво усмехаясь, демонстративно оглядел с ног до головы.

– По какой статье? – спросил паренёк, его коричневые почти чёрные глаза прищурились.

«– Молчать, только молчать, – раздался в моей голове голос Ленина, – помни, ты не в себе».

Вероятно, я действительно выглядел не совсем вменяемым, со слезящимися глазами и блуждающим взглядом. Я до сих пор был не в силах нормально рассмотреть, куда попал.

– Ты чё, не слышал?! – паренёк резко дёрнул головой в мою сторону, чуть наклоняясь, словно хотел нанести удар головой.

Я не шелохнулся.

– Остынь, басота, – послышался со стороны нар низкий мужской голос. – Не видишь, пряник в ауте? Потом балакнешь.

– Не прощаюсь, – паренёк снова резко наклонился ко мне, глянул в глаза и, отвернувшись, начал проталкиваться обратно к нарам.

От его взгляда острого и казалось пронзающего насквозь, мне сделалось не по себе, но я изо всех сил старался не показывать вида. И продолжал молчать, как и советовал голос в голове.

Паренёк протолкался вглубь камеры, а меня чьи-то руки аккуратно провели к стене, здесь я и остался стоять, а через некоторое время присел, сначала на корточки, а потом и вовсе уселся прямо на грязный бетонный пол.

В голове крутились самые разнообразные мысли, от «скоро всё выяснится и меня отпустят…», до «неужели это действительно я сделал?..»

Ни на одной из этих мыслей я не хотел останавливаться, потому что любая из них вызывала неприятные чувства и напоминала, что я арестован, что я в камере, что, возможно, останусь здесь навсегда.

Ленин молчал, что, впрочем, было к лучшему, ещё не хватало мне прослыть дурачком, однако и убийцей подростков тоже быть не хотелось. Ну, за что мне всё это? Я ведь только хотел немного приодеться, купить автомобиль, прокатить Светку, разве это плохо? Почему жизнь так не справедлива??

Однако вскоре мои жалобные мысли были прерваны.

Железный «люк» снова забряцал засовами и в камере появился ещё один арестант, – мужчина лет тридцати невысокий худенький с большой головой и бегающим затравленным взглядом. Его появление ненадолго отвлекло меня от грустных размышлений.

Тот же паренёк, что встречал меня, снова потолкался сквозь толпу людей и предстал перед новеньким.

Мужчина робко поглядел на него и произнёс:

– Добрый день.

– И чего в нём доброго? – спросил паренёк, уперев руки в бока.

– Ну, так…это… – мужчина озирался по сторонам, наверное, искал поддержки или обдумывал, что ответить. Но так и не нашёлся, что сказать.

– Статья? – лаконично спросил паренёк.

Мужчина назвал какие-то цифры и, кажется, произнёс «пункт два», но я толком не расслышал потому, что говорил он как-то очень тихо и сбивчиво.

– Я не виноват! Это ошибка!! – взвыл мужчина на всю камеру.

– А кто тут виноват? – спросил парень. – Тут виноватых нет!

По камере прокатился злорадный смех.

– Ну что, пропишемся? – спросил парень, склонив чуть набок вытянутую украшенную шрамом голову.

– Как? – мужчина смотрел ошарашено.

– Выбирай, – сказал паренёк, при этом оглянувшись куда-то назад, где располагались нары, а потом, снова посмотрев на мужчину, – вилкой в глаз или в жопу дашь?

В камере сделалось тихо. Разговоры мигом стихли, каждый арестант отложил все дела, и следил с каким-то хищным беспощадным интересом за новеньким. Что ответит? Что выберет? Что произойдёт дальше?

– Н-не, я н-непонял, – лепетал мужчина, отступая к двери камеры, через которую недавно сюда попал.

– Что ты не понял? – напирал паренёк, смотря на мужчину сверху вниз. – Вилку тебе в глаз воткнуть или в жопу дашь? Выбирай!

– Но как же?! – мужчина растеряно оглядывался вокруг, однако никто из сидельцев не желал ему помогать, даже я. Впрочем, чем я, который ещё недавно мог оказаться на его месте, мог ему помочь? Мне даже было интересно, – чем это кончится?

– Ну! – прикрикнул на мужчину паренёк.

– В-в ж-жопу, – трясущимися губами произнёс мужчина и уставился в пол.

– Ха! Шеф, смотри, у нас тут голубчик заехал! – рассмеялся паренёк.

– А ну-ка, давай его сюда, – снова послышался низкий мужской голос.

Паренёк сделал приглашающий жест рукой, и мужчина пошёл вглубь камеры, за ним последовал и паренёк. Сидельцы с брезгливым выражением лиц сторонились, пропуская новенького к Шефу.

Когда мужчина скрылся за спинами сидельцев, камера вновь ожила и зашумела, а я вновь вернулся к тягостным мыслям.

В тот день меня больше никуда не вызывали, зато выдали баланду, которую я просто не смог есть. Мой сосед справа по виду узбек с выразительным именем Абдула, потешаясь над моей разборчивостью, тут же доел и мою порцию.

– Еда есть, хорошо, еды нет, плохо, – лаконично произнёс Абдула, опустошая мою миску.

Спать пришлось тут же, на бетонном полу. Поначалу я никак не мог уснуть, пол казался слишком твёрдым, к тому же холодным, но постепенно усталость и потрясения пережитого взяли своё, я отключился.

Очнулся я посреди ночи от звуков какой-то возни.

– Ну-ка, ах ты! – раздавалось где-то в глубине камеры, при этом слышались звуки то ли борьбы, то ли возни.

– Н-не-ет! – прозвучал чей-то отчаянный стон.

– Сука, держи его!.. – пробасил уже знакомый мне голос Шефа.

Где-то происходила борьба, и я сжался, надеясь, что всё-это меня не коснётся. Рядом со мной, плотно прижавшись с обеих сторон, лежали люди, которые, кажется, мирно спали, а может быть, так же как и я, только делали вид, что спят.

– Да, у-у!! – восторженно выдохнул кто-то и послышались звуки, которые не оставляли никаких сомнений в происходящем. Там в темноте, где-то совсем ярдом со мной, происходило нечто мерзкое и противоестественное.

В этот момент я искренне радовался голосу в голове, который уберёг меня от этого, посоветовав молчать. Но действительно ли уберёг? Не произойдёт ли со мной завтра то же самое, что происходило сейчас с кем-то там, в глубине камеры? Эта мысль меня так испугала, что я почти до самого утра лежал с открытыми глазами и напряжённо вслушивался в темноту. Я слышал каждый вздох, каждый шорох, которые доносились со стороны нар, затем, когда всё успокоилось, я напряжённо вслушивался в разноголосый храп, что наполнял камеру самыми разнообразными звуками.

Уснул я лишь под утро, когда из узкого зарешёченного окошка уже показался рассвет. И, конечно, долго мне спать не дали, выспавшиеся сидельцы, начали толкаться, запинаться об меня, покрывать меня матом, и мне волей неволей пришлось тоже подняться.

Поднявшись, я сразу почувствовал, что голова раскалывается и мне не хватает воздуха, впрочем, это не удивительно ведь в камере, рассчитанной на четверых, находилось человек пятнадцать. Те, кто постарше, иногда внезапно останавливались, хватались за стену, и долго-долго пытались отдышаться, что наличие кислорода тоже, наверное, не увеличивало.

И тут, разглядывая сидельцев, я увидел сцену, которая ещё долго преследовала меня в кошмарах.

Крупный мужчина чем-то похожий на борова с круглой маленькой головой и мощными волосатыми руками слез со своих нар, зевнул и, потянувшись, пнул ногой по постели.

– Машка! – крикнул он. – Машка, вылезай!

Затем этот же мужик, никого в камере не стесняясь, расстегнул ширинку, и достал член, крупный похожий на банан и такой же кривой.

Из-под нар вылез вчерашний мужчина, под левым глазом огромный синяк, на лице ссадины.

Боров ткнул мужчине в лицо членом.

– Давай, – приказал он.

Мужчина уклонился и в следующую секунду боров со всего маху ударил мужчину в ухо своим огромным кулачищем. Мужчина опрокинулся на пол, а когда снова поднялся на колени, послушно открыл рот…

От этой картины меня стошнило, я бросился к туалету, устроенному в углу и занавешенному грязной тряпкой. Слава богу, там никого не оказалось, но зато прямо в лицо мне пахнуло тугим застоявшимся запахом мочи и экскрементов. Меня полоскало минут пять, наконец, мой желудок немного успокоился и я пошёл умываться, стараясь даже не глядеть в ту сторону, где находились нары и боров.

К счастью вскоре дверь нашей камеры вновь ожила, заскрежетала и отворилась, вошедший охранник лаконично крикнул:

– Титов!

Я был счастлив убраться из этой камеры подальше, пусть хоть к следователю, хоть на суд, хоть в ад, куда угодно.

Меня привели в уже знакомый кабинет, где на прежнем месте сидел всё тот же накаченный мужчина, правда, теперь рядом с ним стоял ещё один, повыше и более сухощавый.

Я сел на стул и пытался вспомнить, как зовут этого следователя? Но никак не мог вспомнить, то ли он мне так и не сказал, то ли я просто не услышал в пылу волнений или просто забыл.

– Ну, как? – следователь чуть улыбнулся. – Готовы признаться?

– В чём? – спросил я, невольно поглядев на второго мужчину, высокого худощавого брюнета.

– В убийстве, мой дорогой, в убийстве, – сочувственно вздохнул следователь и кивнул головой.

«Где же ты, Ленин? Куда ты деваешься, когда срочно нужен? Что мне говорить, как доказать, что я не причём или всё-таки причём?!»

Голос в голове молчал.

– Никого я не убивал, – пробормотал я, стараясь не встречаться глазами со следователем.

– Не хотите, значит, Семён Геннадьевич, облегчить себе душу, а нам работу?

– Я ничего не делал, – повторил я и пожал плечами.

– Да слушай ты! Недоумок! – хлопнул вдруг по столу ладонью второй до этого молчавший мужчина. – Мы же всё равно докажем, что это ты. Ты убил! И остальных тоже.

– Каких ещё остальных? – удивился я.

– Тихо, тихо, – первый следователь поднял руку, призывая напарника успокоиться. – Сейчас мы говорим об убийстве в парке, правильно? Так. Где вы были двадцатого июля с восьми вечера до двенадцати ночи?

– Где я был? – я напряг память. – А! Так я дома был, как раз часов с шести и до утра.

– Это кто-то может подтвердить?

– Мама, – ответил я.

– Да, что ты врёшь! – снова хлопнул по столу худощавый брюнет. – Были мы у тебя дома, мать твоя тебя тогда не видела, а ещё мы у тебя нашли следы крови. Крови, понимаешь?

Этот выпад меня ошарашил и сбил с толку. Как мать могла меня не видеть, когда мы вместе с ней ужинали, а потом смотрели Кашпировского? Какую кровь они у меня нашли? Мысли путались, я не знал, что ответить.

– Дома я был, – снова повторил я, но уже не так уверенно.

– Да в парке, в парке ты был! И убил! Понял! – брюнет буквально брызгал на меня слюной. – Признавайся уже!

Под натиском агрессивного брюнета я весь сжался и на минуту закрыл глаза.

– Ну ладно, хватит пока, – вероятно, сжалился надо мной следователь, – отправляйся пока в камеру, подумай, потом продолжим.

Он протянул мне ручку и пододвинул какую-то бумагу.

– Распишись.

Я машинально расписался, а вслух произнёс:

– В камеру?

– А ты куда хотел, на курорт? – снова вмешался брюнет.

Передо мной всплыло воспоминание переполненной душной камеры, мужчина, выползающий из под нар, открытый рот… В этот момент меня обуял такой ужас, что захотелось кинуться к этим милиционерам, следователям или кто они там есть, и умолять их не отправлять меня обратно в камеру. Кажется, я даже согласен был всё подписать, во всём признаться. Только бы не оказаться снова в той страшной камере. Но каким-то чудом я промолчал.

Молча, словно приговорённый на казнь, я поднялся и в сопровождении конвойного пошёл обратно в камеру.

Однако конвойный привёл меня не к той камере, в которой я был вчера. Вчерашняя камера имела номер шестнадцать, а у той, перед которой мы остановились, белой краской был выведен номер двадцать один.

Загремел замок, скрипнула тяжёлая металлическая дверь, и сильные руки конвоира втолкнули меня внутрь.

Камера оказалась тоже на четверых, но тут находились лишь трое, правда, если считать со мной, то теперь четверо. В камере было светлее и больше воздуха, а угол туалета завешен чистой почти новой простынёй.

Памятуя о словах Ленина я снова решил молчать.

На меня смотрели три пары внимательных глаз, а я смотрел в узкое оконце под потолком, сквозь которое с трудом пробивались солнечные лучи. Там за этой бетонной стеной бушевало тёплое лето, росла зелень, остывали мамины оладушки, там жила свобода, а здесь я, заперт в клетку, словно зверь. Ох, как мне захотелось в эту секунду проснуться, забыть всё это, как страшный сон, очутиться на воле. Душу бы за это продал.

«– Прямо таки душу? – раздался вдруг голос Ленина».

Хотя, я не сразу понял, что это Ленин, сначала мне показалось, что это кто-то из заключенных подошёл ко мне сбоку и произнёс ответ на мои мысли. Но заключённые сидели каждый на своём месте, ко мне не подходили, да и мысли они читать наверняка не умели.

Вместо ответа на вопрос Ленина я нахмурился и исподлобья оглядел новых соседей.

Справа на нижних нарах полулежал мужчина в годах, на вид ему было лет под пятьдесят, слева внизу лежал, подложив под голову руку, и глядел на меня подросток, наверное, лет пятнадцати – шестнадцати, бритый наголо с носом картошкой и пухлыми большими губами. Его лицо чем-то походило на лица даунов, как их публикуют в медицинских учебниках. А вот над ним, на верхних нарах, свесив вниз ноги, сидел рыжий парнишка, щуплый, но с живым озорным взглядом. Его лицо сплошь было усыпано конопушками, а губы тонкие, как проволока. Парнишка смотрел с интересом.

Несколько минут я стоял у входа и молчал, ожидая, что произойдёт дальше. Но ко мне никто не подходил, ничего не спрашивал, за мной просто наблюдали.

Наконец пожилой мужчина, видимо, решив, что с меня хватит, произнес, не меняя позы.

– Да ты проходи сынок, у нас камера спокойная, вон, лезь на пальму надо мной. Тут камера для мальков, а я временно здесь, места в другой не нашлось. Вот меня сюда и определили, как самого спокойного, ну и пригляд за вами, опять же, – мужчина засмеялся.

Наблюдая с опаской за сокамерниками, я подошёл к нарам, где лежал мужчина и не без труда вскарабкался на верхнюю полку, тут, немного успокоившись, я отвернулся к стене и затих. Так прошёл мой второй день заключения.

Камера, в которой я оказался, была действительно спокойной. Все сокамерники проходили, как говорят по статьям «не тяжким» и характер имели спокойный. К тому же все они, кроме мужика подо мной, оказались несовершеннолетними.

Мужчину все называли «Батя»,проходил он по какой-то экономической статье, то ли за валюту, то ли ещё что-то, но определённо связанное с валютными операциями.

Паренёк с лицом немного напоминающим «дауна», которого звали Серый, попал сюда за кражу сахара. Как он сам рассказывал, они вместе с приятелями обнаружили во дворе машину гружёную сахаром и решили умыкнуть её. Причём угнать машину они не могли, так как никто из них не умел водить, и поэтому таскали сахар по мешку в укромное место. И нет бы, остановиться хотя бы на половине, так жадность взяла верх, им хотелось украсть непременно весь сахар, вот на последних мешках их и словили. Ну, «даун», что с него взять?

Рыженький паренёк в конопушках назвался Михой, на самом деле его звали Михаил Викторович Кожевников, в камере он оказался за то, что по ночам обчищал автомобили, ему ещё хотели приписать угон, но там всё было сложно.

Таким образом, из всех сидельцев в нашей камере я оказался самым «крутым», потому что проходил по убийству и первое время сокамерники, даже Батя, смотрели на меня с опаской.

А вообще эта камера, где содержались малолетние преступники, на какое-то время стала для меня настоящим домом, и мне бывало не по себе, когда меня выводили отсюда к следователю или на прогулку, я постоянно боялся не вернуться обратно.

Кстати, именно тут я впервые услышал песню группы «Кино», которую случайно словил Батя на свой маленький радиоприёмник. Не знаю, откуда у него оказался радиоприёмник, и почему ему разрешали его слушать, и где он брал батарейки, но факт остаётся фактом. Батя регулярно слушал радио и однажды я услышал песню, которая шокировала меня своей удивительной правдой. Только позднее я узнал, что это песня группы «Кино» и назвалась она «Мы ждём перемен».

Я сидел на нарах, скрестив ноги, и думал о чём-то своем, когда до моего слуха долетел музыкальный ритм, который буквально сливался с моим собственным внутренним ритмом, я прислушался:

«…Электрический свет продолжает наш день

И коробка от спичек пуста.

Но на кухне синим цветком горит газ.

Сигареты в руках, чай на столе,

Эта схема проста.

И больше нет ничего, все находится в нас.

Перемен требуют наши сердца,

Перемен требуют наши глаза,

В нашем смехе и в наших слезах,

И в пульсации вен

Перемен!

Мы ждем перемен…»

Это было как взрыв бомбы в голове! «Перемен! Мы ждём перемен…» Да, именно так я чувствовал в тот момент! Да, что я? Все, все подростки, жили и чувствовали так! Мы все хотели перемен!

Но тогда я ещё не знал, что перемены, это всегда боль и разочарования. Тогда я даже не подозревал, сколько боли и разочарований ждёт меня впереди, прежде чем я стану… хотелось сказать человеком, но может быть это неправильно, скорее уж… монстром.