В коридоре я заметил, как больные выглядывают из палат и пялятся на меня, словно на диковинного зверя из зоопарка. Медсёстры, собравшись у сестринского поста, тоже бросали в мою сторону любопытные взгляды и оживлённо шептались.

Да, возможно, я бы и сам поглядел на кого-то необычного, кого выводят милиционеры, но выступать самому в этой роли было неприятно. Будто старик, шаркая тапками об пол, потому что тапки на несколько размеров больше и постоянно норовили слететь, я сгорбился и смотрел в пол, пытаясь понять, – за что?

«За что меня уводят?! Если за найденный труп, так я-то тут при чём? Я что ли его убил?? Нет, тут что-то другое. Может за кражу сигарет? Но не может же быть, чтобы из-за этой злосчастной пачки меня арестовали? Хотя…вот ведь проклятый Ленин, и зачем я только его слушал?»

Ленин не заставил себя долго ждать:

«– Напрасно вы меня обвиняете молодой человек. Наши невинные шалости с раскулачиванием спекулянтов тут совершенно ни при чём. В этом я абсолютно уверен! Могу поклясться будущей мировой революцией! Уж скорее, действительно, всё дело в найденном вами трупе».

«А труп то я из-за кого нашёл, интересно? – подумал я».

«– Ну, знаете, если вы из-за каждой мелочи станете винить вождя революции, то не стать вам великим человеком. Не стать!»

«А я может и не хочу быть великим, мне и просто богатым достаточно, – думал я в ответ на его слова, изо всех сил стараясь не произнести это вслух».

«Да не переживайте вы так, – произнёс Ленин. – Скоро всё выяснится, и в любом случае я вас оттуда вытащу. Уж поверьте, не такие дела решал».

«Он только обещать умеет, – тоскливо подумал я. – Как только я с ним связался, в моей жизни началось чёрт знает что. Не удивлюсь, если меня в тюрьму посадят. А ещё он ведь мои мысли читает».

Однако огорчиться этому обстоятельству я не успел, потому что милиционеры вывели меня на улицу и подвели к милицейскому «бобику». Задняя дверь с толстенной решёткой открылась, и меня втолкнули внутрь, пред этим надев на руки холодные стальные наручники. Я почувствовал, как холодный металл обжёг запястья, и стальные клешни сомкнулись, больно сжав кожу. Всё это происходило в каком-то гробовом молчании, под пристальными взорами из больницы.

Я пытался дознаться у милиционеров, за что меня забирают, но они хранили каменные выражения на лицах, лишь под конец, один из них обронил:

– Скоро узнаете.

Это было всё, что мне тогда сообщили.

Минут пятнадцать я трясся в автомобиле на жёсткой лавке с руками скованными стальными браслетами, не самый лучший способ путешествовать. Меня мотало, подбрасывало, и я всю дорогу занимался лишь тем, что старался не удариться головой.

Привезли меня к тринадцатому отделению милиции, ещё одна цифра тринадцать в моей судьбе, похоже, мне определённо не везло с ней. Выходя из машины, я не сумел удержать тапок на ноге, и он упал прямо в сухую грязь. Прыгая на одной ноге я нагнулся и под недовольными взглядами милиционеров надел тапок обратно.

– Давай! – один из милиционеров подтолкнул меня в спину.

Шаркая по направлению к милицейскому отделению, выглядел я странно. В больничной не по размеру одежде, в тапках с чужой ноги и с руками, закованными в наручники. Но, ни перед отделением, ни внутри него никто, казалось, не обращал на меня внимания. Люди в форме и в штатском проходили мимо, лишь равнодушно скользнув по мне взглядом. Вероятно, такие сцены здесь давно никого не удивляли.

Меня усадили на жёсткую лавку прямо напротив дежурного, который сидел за огромным толстым стеклом, может быть даже пуленепробиваемым. С мой правой руки милиционер снял наручник, а затем пристегнул его к батарее отопления таким образом, что моя левая рука оказалась вытянутой вверх. Теперь я сидел с высоко поднятой левой рукой. Опустить руку я не мог, как не мог и прилечь на лавке, хотя мне очень хотелось. Проверив надежность наручников, милиционеры ушли, а я остался сидеть перед дежурным прикованный к батарее.

Время шло, но никто не подходил ко мне и не собирался отстёгивать. Я начинал чувствовать, как левая рука постепенно начинала ныть, в мышцах появилась боль, а в голове копилась усталость. Мне даже стало казаться, что это какая-то пытка, специально придуманная милиционерами, чтобы я сразу во всём сознался. Хотя даже не представлял, в чём я должен был сознаваться.

Тем временем, пока я сидел прикованный и страдал, Ленин вновь напомнил о себе. Хотя лучше бы он облегчил мне страдания или вовсе лишил бы чувствительности, но голос Ленина, похоже, как настоящий политик, мог лишь говорить.

«– Сейчас не время расслабляться, – сообщил мне Ленин. – Нужно собраться с силами, срочно! Возможно, сейчас будет решаться ваша судьба, а значит и моя тоже, ну, на какое-то время, и нам с вами нельзя давать слабину».

– Легко вам говорить, – тихо пробормотал я, – это не у вас ноет рука и спина затекла.

«– Всё пройдёт, а результаты наших действий и слов останутся, поэтому так важно всегда контролировать то, что мы делаем и говорим, – сказал Ленин».

У меня не было никакого желания спорить с ним или выслушивать лекции, но Ленин не унимался.

«– Когда вы попадёте в камеру…»

– В камеру? – от этой мысли я содрогнулся.

«– Думаю, в наших обстоятельствах это самый вероятный сценарии, камера неизбежна. Так вот, когда вы попадёте в камеру важно усвоить некоторые правила поведения, которые помогут вам сохранить независимое положение. Я это усвоил ещё тогда, когда меня кидала жизнь по ссылкам и тюрьмам».

Я представил, как меня швыряют в камеру полную уголовников, скорее всего таких же, как те рэкетиры, от которых я бежал, а может и хуже, мне сделалось не хорошо.

– Это невозможно! – прошептал я.

«– Всё возможно, – напомнил голос. – И перестаньте перебивать, слушайте и запоминайте, а то будет поздно! – сердито сказал он».

Я промолчал, но слушал отстранённо. Мне начинало казаться, что всё это происходит не со мной или может быть это просто какой-то сон. Скоро я проснусь и избавлюсь от всего этого ужаса.

«– …Когда окажетесь в камере самое лучшее что можно сделать, это молчать. Молчите, чтобы ни происходило. Таким образом, вы сможете получить преимущество. Во-первых, вас не станут сразу донимать «блатные» своими штучками, вроде «прописки», так как решат что вы в шоке, а приставать к людям, которые не в себе, по блатным меркам плохо. Во-вторых, у вас появится время, чтобы понять, какие правила установлены в камере, кто там главный и как устроена жизнь сидельцев. А в-третьих, вы можете сойти даже за сильного духом, чем чёрт не шутит или, по крайней мере, не ляпните ничего опрометчивого, чего в тюрьме не прощают. За каждое слово там могут спросить и весьма жестоко. Так что молчите, чтобы ни произошло».

В ответ на эту тираду я лишь кивнул. Спина жутко затекла, а рука ныла так, что я готов был на стену лезть.

«Ещё немного посижу и вообще останусь без руки, – подумал я. – А Ленин мне только нотации читает, зачем я вобще слушаю этот голос?»

«– Батенька! Какие нотации? – раздался в моей голове возмущённый голос Ленина. – Я из вас настоящего человека делаю, а вы…вы… даже обидно… – и голос замолчал».

Я продолжал сидеть в неудобной позе с поднятой вверх левой рукой и периодически пытался отклоняться в разные стороны, чтобы хоть как-то облегчить боль в спине. А вокруг ходили милиционеры, не обращая никакого внимания на парня, прикованного к батарее. Но через какое-то время я заметил, что у дежурного за его толстым стеклом собралась группа людей в форме. Милиционеры оживлено переговаривались и посматривали в мою сторону. Видимо, они обсуждали нечто такое, что непосредственно касалось меня.

Внезапно к ним подошла женщина в форме лет сорока с одутловатым лицом и рыжими кудрями, тряхнула рыжей копной и воскликнула:

– Расстреливать надо! – при этом она поглядела в мою сторону своими накрашенными злыми глазками.

От её слов и ещё пуще от злого взгляда по спине пробежал холодок, я весь сжался так, что даже на некоторое время забыл о боли.

Однако больше мне не пришлось слушать, что там кричит эта рыжая крашеная бестия, ко мне подошёл какой-то мужчина с сильными накаченными руками. Бугры мышц так и играли у него под кожей. Мужчина отстегнул меня от батареи и увёл из-под взглядов женщины, милиционеров и дежурного.

Через пять минут я уже сидел в тесном кабинете. Из мебели тут находились лишь: длинный стол, высокий металлический сейф да пара стульев, на один из которых я и присел. Всё моё внимание сразу же привлекло большое окно, которое выходило на зелёный залитый солнцем двор. Там, за окном, ходили свободные люди, они дышали и радовались жизни. От мысли, что я не могу вот так же, как они, спокойно пойти, встать под солнце, вдохнуть полной грудью, у меня на глаза навернулись слёзы. И мысленно я поклялся, что сделаю всё что угодно лишь бы выйти отсюда.

А мужчина, тем временем, уселся за стол наискосок от меня, и за его спиной можно было разглядеть большой высокий сейф с облупившейся белой краской.

Мой стул, даже скорее табуретка, потому что спинка оказалась сломанной, располагался возле стены, и я с наслаждением опёрся больной спиной на холодную бетонную поверхность.

Мужчина смотрел, хитро прищурившись, так, будто впервые видел человека. Это длилось несколько минут, затем он словно опомнился и начал раскладывать на столе какие-то бумаги.

– Имя фамилия отчество, – сухо произнёс мужчина, при этом, даже не поднимая взгляда от бумаги.

Я молчал. Не понимая, с кем он вообще разговаривает. Но когда мужчина поднял на меня холодный взгляд, я догадался, что разговаривает он именно со мной и не просто разговаривает, а допрашивает.

– Ещё раз, – строго повторил мужчина, глядя на меня в упор, – фамилия имя отчество?

– С-семён Т-титов… Семён Геннадьевич, – пролепетал я, робея под пристальным взглядом.

– Год рождения, место жительства? – спрашивал мужчина, записывая мои ответы на бумагу.

Я отвечал, всё ещё не понимая, в чём меня обвиняют, что я здесь делаю и вообще, кто этот мужчина? Он, кажется, так и не представился.

Наконец мужчина, видимо, добрался до главных вопросов.

– Что вы делали вчера вечером?

– Вечер понятие растяжимое, – пожал я плечами.

Мужчина поднял голову и вновь пристально поглядел на меня.

– С восьми до двенадцати вечера, что вы делали в это время?

– Так я это, дома был.

– Кто это может подтвердить?

– Мать, она дома была.

– Ну, конечно, – мужчина усмехнулся, записывая показания.

– Не верите? – зачем-то спросил я, хотя прекрасно видел, что не верит.

– Не верю, – честно ответил мужчина. – А может ещё кто-то, кроме вашей мамы, подтвердить, что вы действительно находились дома?

Я вспомнил про отчима, но тут же сообразил, что отчима то как раз и не было дома в это время.

– Нет, – я пожал плечами. – Не знаю.

– Плохо, плохо Семён Геннадьевич, – вздохнул мужчина. – У меня вот другая информация.

– Какая? – спросил я.

– Вчера с восьми до двенадцати вечера вас дома не было.

– А где же я был? – удивился я.

– А были вы, в городском парке. Да, да, том самом.

При упоминании парка перед глазами тут же возникло воспоминание – обнажённый синий труп и туча мух.

По телу пробежала судорога.

– Да, Семён Геннадьевич, и есть все основания полагать, что это именно вы замучили того бедного парнишку, которого, якобы, потом сами же и нашли.

«Так вот оно, что! Значит, всё-таки из-за трупа. Но они что, в своём уме? Как я мог это сделать?!»

Я вгляделся в мужчину и вдруг понял, – он говорит серьёзно и не просто серьёзно, мужчина убеждён, что это я! От такого открытия мне сделалось совсем плохо, видимо это отразилось и на моём лице потому, что мужчина озабочено спросил:

– Что с вами? Вам плохо? Может воды?

У меня перед глазами всё плыло, дышать стало трудно. Я принял протянутый мне стакан воды и напился тёплой с неприятным привкусом ржавчины воды. Возвращая стакан, я заметил, что мои пальцы мелко дрожат.

– Я ничего такого не делал, – произнёс я, стуча зубами. – Я дома был.

– Ну, зачем? Зачем отпираться?! – мужчина снисходительно улыбнулся. – Ведь мы же всё знаем, вас там видели, – при этих словах я почувствовал, как стальной взгляд мужчины буквально впивается в мой мозг.

– Видели?! Кто?!! – изумился я.

«Кто? Кто мог меня там видеть, если меня там вообще не было? Кто?!..»

– Люди, – мужчина продолжал улыбаться, – вы зря отпираетесь. – Вот! – он потряс в воздухе какой-то бумажкой исписанной мелким ровным почерком. – Это показания свидетелей, вам бессмысленно отпираться.

– Я не отпираюсь, – возразил я, как загипнотизированный смотря на лист в руках мужчины, – меня там, правда, не было. Я дома был.

– Но вас видели! Вечером, в парке, с убитым! – мужчина вскочил и, уперев руки о стол, наклонился ко мне.

– Нет! – я замотал головой. – Нет! Нет! Нет! – закричал я и в этот момент мужчина, обежав стол, подскочил ко мне и влепил ладонью затрещину прямо по уху. В голове зазвенело, перед глазами закрутились звёздочки, а ухо обожгло, будто его прислонили к печи.

Затем мужчина спокойно вернулся на своё место и развалился на стуле, как человек, честно выполнивший свой долг.

– Отпираться нет никакого смысла, – спокойно произнёс он. – Отпечатки вашей обуви нашли на месте убийства, одежда ваша отправлена на экспертизу и, я уверен, там найдут следы крови жертвы, алиби у вас нет и, к тому же, вас видели свидетели. – Как дважды два, – мужчина пожал плечами и поглядел сочувственно. – Советую вам самому во всём признаться, тогда всё это быстро кончится. – Пойдёшь в камеру, а там раз-два, суд и поезжай на зону, хотя… – он критично осмотрел меня, – тебе нелегко будет. – А ты что из этих? – вдруг спросил мужчина, подмигивая и, видимо, намекая на голубых.

– Нет, – ответил я, весь сжимаясь, – почему это?

– Ну, так, – мужчина пожал плечами, – силой не блещешь, а на зоне там ух… – А девушка есть?

– Нет, – ответил я смущаясь.

– Что папа не стоит? – спросил мужчина.

– У меня отчим, – ответил я, не понимая, причём тут мой отец.

– Да я не про это, я про член, – мужчина расхохотался.

– Стоит, почему, – потупившись, буркнул я.

– Так зачем тебе это всё? – спросил вдруг мужчина. – Зачем парня убил, зачем ему кишки вытащил?

– Я никого не убивал! – закричал я и вскочил на ноги.

Но мужчина вновь с грациозностью пантеры обогнул стол и ударил мне под дых.

Меня разом согнуло пополам, перед глазами потемнело, боль пронзила каждый уголок моего тела, а дыхание вовсе остановилось. Я хотел вдохнуть, но не мог. Медленно опустился на колени и уткнулся в туфли мужчины, пытаясь снова научиться дышать.

– Не надо резких движений, – спокойно предупредил мужчина. – Я тебя быстро успокою.

Немного раздышавшись, я поднялся, и сел обратно, прислонив спину к холодной стене.

– Я ничего не сделал, – пробормотал я.

– Что, что? – переспросил мужчина, хотя он всё прекрасно слышал. – А у меня другая информация и лучше тебе со мной сотрудничать, не таких обламывал.

От бессилия и жалости к себе у меня на глаза снова навернулись слёзы и в этот раз я их уже не смог удержать. Слёзы ринулись по щекам в два мощных тёплых потока.

– Ну-у, – протянул мужчина, – что ты как баба? Слезами делу не поможешь, признаваться надо. Свидетели, понимаешь? Есть свидетели, которые тебя видели и опознали, мне твоё признание вообще не нужно, я же для тебя только стараюсь. Ты ещё молодой, ведь получишь по полной стариком выйдешь, а то и вообще вышку получишь. Ну, а сам сознаешься, скидка выйдет, успеешь ещё пожить.

Я почти не слушал его, у меня в голове крутились другие мысли. Как доказать, что я невиновен? Какие свидетели, откуда им взяться? И потом совсем уж пугающая мысль, – а что если это я убил? Ведь появился же в моей голове голос, может я и лунатить стал? Уснул дома, а сам пошёл во сне и убил, и может не я даже, а этот Ленин, который голосом прикидывается? От таких мыслей мне совсем сделалось страшно. Это что же получается, теперь я в тюрьму пойду?

– Ну, ты же хочешь, я вижу, – сочувственно произнёс мужчина, – ведь хочешь признаться, зачем мучиться? Облегчи душу.

– Я никого не убивал, – твёрдо повторил я.

– Ладно, хватит, – мужчина хлопнул ладонью по столу, – не хочешь не надо. Я с тобой цацкаться не собираюсь, сейчас в камеру пойдёшь, а завтра поглядим на тебя.

Дверь открылась, в комнату вошёл милиционер.

– В камеру его, – приказал мужчина и принялся складывать бумаги в папку.

Милиционер подошёл ко мне, я поднялся и на дрожащих ногах, подталкиваемый в спину, побрёл к двери.

Выходит Ленин был прав, камеры не избежать. Хотя он ещё тот предсказатель, может именно он и загнал меня сюда. Но что он там говорил на счёт камеры? Ах да, главное молчать.