Оказавшись в парке, я продолжал бежать. Мимо проносились кусты сирени, акации с ярко-жёлтыми цветками и толстые морщинистые стволы тополей, а над головой сквозь густую тополиную листву проглядывали кусочки синего неба.

Из динамиков, установленных вдоль асфальтовых дорожек по всему парку, неслись слова песни «Вот и всё», которую исполняла Любовь Успенская:

«…Вот и всё звучит, как эхо слово,

К нам оно не возвратится снова.

Что же ты, любовь, ко мне сурова,

Не могу уйти я из улова.

Вот и всё, вот и всё! След твой первым снегом занесёт.

Вот и всё, вот и всё! След твой первым снегом занесёт.

Вот и всё, а я ещё надеюсь,

Как мне быть, куда от чувств я денусь?

Ты прости мою любовь и смелость,

Я надеюсь, я ещё надеюсь…»

Эти слова – вот и всё! Отдавались эхом в моём сознании и заставляли бежать ещё быстрее, при этом лицо у меня, вероятно, было сумасшедшее, потому что редкие встречные прохожие при виде меня шарахались в стороны.

Вначале я бежал хоть и не разбирая дороги, но строго по ровным асфальтовым дорожкам, которые длинными прямыми линиями прорезали весь парк.

Однако я быстро сообразил, что так меня легче заметить преследователям и свернул прямиком в густые парковые заросли. Бежать сразу сделалось труднее, ноги то и дело попадали, то на кочки, то, наоборот, в ямки, кроме этого по лицу и рукам периодически хлестали ветки. Зато с каждым шагом я всё больше углублялся в самые дебри городского парка.

Но долго так бежать мне не удалось. Моя левая нога внезапно потеряла опору, и я кубарем полетел в какую-то яму заросшую огромными лопухами.

Несколько раз кувырнувшись, я очень больно ударился лбом об землю буквально в паре сантиметрах от торчащего из земли куска арматуры. Лишь по чистой случайности я не лишился глаза, а может быть и жизни.

«Вот чёрт! – подумал я, даже не успев испугаться».

Голова болела, ноги ныли, а лёгкие горели огнём. Я осторожно, чтобы не напороться ещё на что-нибудь торчащее из земли или не порезаться о какое-нибудь разбитое стекло ощупал себя. Вроде бы руки и ноги целы, а голова… что голова? Пройдёт.

Я встал на колени, чтобы оглядеться. Находился я в какой-то большой яме, которая была здесь, видимо, ещё до моего рождения, потому что её пологие края густо поросли травой, а дно сплошь покрывали лопухи.

И тут на дне ямы среди лопухов я заметил нечто, совсем немного, краешек чего-то, но почему-то от этого краешка мне сделалось жутко

Я вскочил на ноги и тогда совершенно отчётливо увидел руку! Настоящую человеческую руку! Только теперь я заметил, что в яме, куда я упал, стоял отвратительный сладковатый запах падали. Во мне всё похолодело.

Затаив дыхание я приблизился к торчащей руке и дрожащими руками раздвинул лопухи. Вначале я даже не понял, что предо мной, и только может быть через минуту до меня дошло.

Это был труп! Труп какого-то подростка. Его голое тело лежало на животе, я чётко видел синюю с тёмными пятнами спину и такие же синие ягодицы. Одна рука торчала в сторону, другая уходила под живот. Голова смотрела куда-то вверх и в бок, но самое мерзкое это то, что из ягодиц парня выходило нечто чёрное склизкое и вонючее. Я не сразу сообразил, что это кишки. Мухи роились над этой чернотой, садились на неё, ползали по синей спине, затем снова взлетали.

Несколько мух отделились от облака, роившегося над трупом, и начали тыкаться в щёки, в глаза, в губы, одна муха запуталась в волосах…. От этого я испытал настоящий шок, меня охватила паника брезгливости.

Я бросился вон из ямы.

Увы, края ямы оказались очень крутыми, чтобы удержаться на краю я ухватился за какую-то траву, но та легко вырвалась из земли и я, вместе с пучком травы, полетел обратно вниз.

На этот раз я свалился прямо на труп. Толстые жирные мухи тут же облепили меня, полезли в рот и ноздри. Задержав дыхание и закрыв глаза я начал подниматься при этом, кажется, вляпался в те самые чёрные склизкие и вонючие кишки, что торчали из трупа.

Кое-как поднявшись, я, рассекая облако здоровенных мух, снова кинулся карабкаться вон из ямы. Теперь меня подгоняло не только отвращение, но и жуткий страх смерти, который возник сразу же, как только я коснулся трупа.

Я карабкался с остервенением: впивался пальцами в землю, зубами цеплялся за траву, полз вверх по миллиметру. Мне казалось, что если я ещё раз сорвусь вниз, то умру.

Выбравшись из ямы, я со всей мочи побежал, не разбирая дороги, вроде, я даже что-то кричал. Мне уже было всё равно, пусть меня поймают рэкетиры, пусть отправят в психушку, только бы убраться подальше от этой ямы с растерзанным трупом и облаком огромных жужжащих мух. Я бежал, но мне казалось, что я всё ещё на краю ямы и, если остановлюсь, то упаду.

Внезапно я увидел дыру в заборе парка, не раздумывая я бросился туда и оказался посреди проезжей части.

В следующую секунду меня кто-то больно толкнул в бок, я полетел на асфальт и темнота...

Когда я открыл глаза то первое что увидел, это автомобильный номер «1370 СВК», я почему-то сразу подумал о пятнице, той самой, когда Светка залепила мне пощёчину. Затем я увидел людей, вернее сначала только ноги в синих форменных брюках, потом руки, и лишь затем лица в милицейских фуражках.

Надо мной стояли три милиционера.

– …Да, скорая едет, но ты погляди он же весь в грязи и воняет от него.

– Стой! Кажется, очнулся.

– Парень, эй парень, ты понимаешь меня? – на меня смотрело лицо взрослого мужчины с глубокими морщинами вдоль лба и светлыми почти голубыми глазами. От мужчины пахло бензином и табаком.

Я кивнул и попытался сесть.

Милиционеры тут же дружно подхватили меня, и через минуту я уже стоял на ногах, чуть пошатываясь поддерживаемый с обеих сторон.

– Ты чего пацан под машины бросаешься? – строго спросил меня всё тот же милиционер с голубыми глазами. – А если бы я не затормозил? Нет, ну надо же!

– Да погоди Палыч, – вмешался молодой милиционер с пушком над верхней губой, – тут разобраться надо.

– Ну, так разбирайтесь, – махнул рукой Палыч и отошёл от нас, чтобы осмотреть милицейский автомобиль. И тут же, осматривая бампер, принялся вздыхать и что-то недовольно бурчать себе под нос.

Милиционер с пушком на верхней губе поддерживал меня с лева, а справа моё плечо сжимал мужчина тоже в милицейской форме, но старше и суровее.

– За тобой гнались? – спросил меня тот, что помоложе.

Я покачал головой, и тут я вспомнил, про яму, про труп, про мерзких жужжащих мух, которые лезут прямо в рот. Мне стало плохо.

Освободившись от милиционеров, я бросился к краю дороги, где меня согнуло пополам и минут десять тошнило. Милиционеры смотрели на меня с отвращением.

Наконец, когда меня перестало тошнить, я снова вспомнил о трупе.

– Т-там!.. Т-там… т-ту-дда с-ск-кор-рее… – указывал я левой рукой в сторону парка.

– Что, там? Где? – милиционер постарше спокойно смотрел на меня.

– Давай, успокойся, расскажи толком. Ты что-то видел? – в глазах молодого читалось любопытство.

– Т-там т-труп, – я снова указал в сторону парка.

Лица милиционеров разом стали строгие и беспощадные, как мне показалось.

– Ты не ошибаешься, труп? – спросил меня тот, что старше.

– Н-нет, то есть да… – замотал я головой, сам не понимая, что говорю.

– Покажешь? – смотря прямо мне в глаза, спросил тот, что постарше.

От предложения вернуться обратно к яме, мне сделалось не по себе. Я отпрянул, замотал головой и даже, кажется, попытался сесть на дорогу, но милиционеры вовремя подхватили меня.

– Н-нет! Нет!.. – закричал я.

В это момент подъехала скорая и из неё вышла коренастая женщина очень похожая на мою мать, только в белом халате и с чемоданчиком.

Женщина подошла, осмотрела моё лицо, заглянула в глаза, потрогала руки.

– На первый взгляд ничего серьёзного, сотрясение, может быть, лучше пусть его в стационаре понаблюдают, – сказала женщина милиционерам.

– Так, – распорядился милиционер, что постарше, – Егор, езжай с ним, а я парк осмотрю, вдруг, правда, чего. Но!.. – тут старший поднял указательный палец. – Глаз с этого беглеца не спускай. Понял?

Егор кивнул и вместе с женщиной повёл меня к машине скорой помощи.

В машине мне что-то больно вкололи в руку, после чего мне стало как-то спокойнее, уютнее и безопаснее. Всю дорогу до больницы я вспоминал происшедшее с каким-то внутренним равнодушием, словно всё это случилось не со мной, а с кем-то другим. Будто я об этом узнал по телевизору.

Голос Ленина в моей голове пытался что-то говорить, но мне лень его было слушать и поэтому его слова превращались в какой-то малопонятный шум. В конце концов, Ленин вынужден был на время замолчать. Да и как бы это выглядело, если бы я, вдруг, при врачихе и милиционере начал говорить с кем-то в голове? Тут уж без психушки не обойдёшься, а туда только раз попади, потом ввек не выберешься.

Скорая быстро довезла меня до второй городской больницы.

Однако когда я, выходя из машины и чувствуя себя вполне нормально, хотел было уйти домой, врачиха меня не отпустила, а милиционер крепко взял под руку и уже не выпускал до того момента, пока я не оказался больничной палате.

Из-за этого я почувствовал себя взаперти, но сильно на этот счёт не волновался, понимая, что долго никто меня в больнице держать не будет и сегодня, в крайнем случае, завтра отпустят.

В палате кроме меня находились ещё двое: какой-то дедок лет шестидесяти с забинтованной головой, в новом полосатом халате, и мужчина, примерно, лет за тридцать, в майке и широких штанах, под майкой у него виднелась повязка обхватывающая грудь плечо и лопатку.

Дедок полулежал на кровати, уткнувшись в газету, а мужчина при моём появлении оживился, сразу подошёл и протянул руку:

– Митяй!

– С-сёма, то есть, Семён, – я пожал грубую шершавую ладонь мужчины и пожал я её, как мне показалось, очень слабо, отчего мужчина, слегка скривился.

– Ну, хоть кто-то новый, – обрадовано сообщил мужчина, – а то я тут с Пахомычем совсем одичал. Это кстати Пахомыч, – мужчина кивнул на деда.

Дед на секунду оторвался от газеты и строго поглядел на мужчину:

– Не Пахомыч, а Пахом Сергеевич, и с тобой оголтелым кто хошь одичает, а то ещё и с ума сойдёт. Ты парнишка не слушай его, пустой человек, – посоветовал дед и снова уткнулся в газету.

– Да ладно тебе, Пахомыч, сам-то вон пьяные дебоши устраиваешь на старости лет, людей колотишь, а туда же, советы раздаёт, – рассмеялся Митяй. – Наш дед-то, давеча, напился и жену гонял по всему двору, а потом ему кто-то по репе стуканул вот он сюда и попал и говорит, не помнит ничего, врёт, врё-ё-ёт, – поделился со мной Митяй.

– Вот ведь пустобрёх, – проворчал дед и вместе с газетой отвернулся от нас к стене.

– Да ничего, бывает, у нас у всех тут свои истории, вот я, например, – продолжал словоохотливый Митяй, – шёл себе вечером никого не трогал и вдруг бац, кто-то мне нож в спину засадил. Представляешь?!

Митяй развернулся и показал забинтованную спину с кровавыми разводами.

– Никого не трогал он, – проворчал с койки дед, – пьяный, поди, был, вот и получил, а то может ещё и приставал к кому. – Ты малой, – тут дед снова повернулся к нам, отложил газету, и сел на кровати свесив ноги, – главное не пей, ну её, водку эту. От этой заразы все наши беды. Вот у меня шурин был…

– Ну, начал опять про своего шурина заливать, – махнул рукой Митяй.

– А ты погоди рукой-то махать, мальцу это полезно знать, он жить только начинает, это тебя уже поздно учить, – строго сказал дед. – Так вот, шурин мой уж на что рукастый был мужичок, и в доме починит, что хочешь, и на работе в передовиках ходил, жена красавица, двое детей опять же. Да что там, и квартира своя и машина даже!! Одним словом, дом – полная чаша. А вот только одну слабость имел, к бутылке прикладывался. И как приложится, такая его тоска возьмёт, ну просто хоть на стену лезь. И жену через это поколачивал, и детей пугал, и несколько раз пытался руки на себя наложить. Я ему говорю, Гриша, его Григорием звали, так вот, Гриша не пей ты водку эту проклятую, ведь как тебе хорошо живётся. И он соглашается, да говорит, Пахом Сергеевич, жизнь то хорошая, грех жаловаться, а только гляжу я, через неделю опять ходит пьяный чернее тучи, а жена его Валька, красивая баба надо сказать, опять с фингалом. Ну и что бы ты думал? Вот однажды напился он, да и решил застрелиться, ну пистолета-то у него ясное дело нет, так он поджиг где-то откопал, ну такой, какой мы детьми ещё мастерили, чтобы по банкам стрелять. А может и сам смастерил, кто знает? Да только стрельнул он себе прямо в висок из этого поджига обрезками гвоздей.

– Ого! – удивился я.

– Да вот, – кивнул дед. – Но только уж слишком слабый пистоль был видимо, потому что не убил себя, а только часть мозга какую-то там повредил и стал совсем дураком. Разговаривать не может, мычит что-то, ходит с трудом, бывало и под себя ходил. Вообщем намучилась с ним Валька, а потом кажется, как-то в ванную он полез да упал не удачно и захлебнулся. Во как! – поднял дед палец. – А ведь если бы не эта водка жил бы сейчас и жил, молодой ещё. Или вот сосед мой…

– Ну, хватит старый мальца пугать, – вступился Митяй, но дед поднял жёлтую морщинистую руку:

– Ты старших то не перебивай. Я не пугаю, я правду говорю, которую вам, молодым, послушать бы, да на ус намотать. Так вот был у меня сосед, тёзка твой, тоже Семёном звали. Уж на что ладный и здоровый мужик, правда, не семейный, так ведь и молодой ещё, а бабы то на него как заглядывались, ой заглядывались, – Пахом расплылся в улыбке, словно вспомнил нечто забавное. – Но тоже недостаток имел, не мог без бутылки и недели прожить. А как выпьет, так не помнит ничего, провалы в памяти у него случались, как это по-медицински? – старик начал щёлкать сухими пальцами.

– Амнезия, – подсказал Митяй.

– Во-во, она самая, – согласился дед. – Так вот как выпьет, значит, у него эта самая и приключалась, амнезия. То, бывает, придёт весь избитый в кровищи, страшно смотреть, кто тебя, спрашивают, а он только плечами пожимает. А то, бывало, и дома неделю не появляется, забыл, говорит, где живу. И ведь тоже без водки человек, как человек, загляденье, а не мог от этой проклятой отравы отказаться, так всю жизнь свою и пустил под откос. Напился однажды, под новый год это было, да, видимо, опять забыл, где живёт и кто он такой, вообщем замёрз на улице. Его люди утром нашли, синий, как будто синькой облили, а в руке бутылка зажата. Вот как без этой водки не мог, замерзал, а бутылку из руки не выпустил. Да…

– Ой, старый, да мало ли что в жизни бывает, – махнул рукой Митяй, – если тебе на роду написано, так хоть с водкой, хоть без неё, один чёрт помрёшь.

– Ой, не скажи, – снова начал дед, – вот у меня…

– Хорошо, хорошо, – замахал руками Митяй, – заканчивай, тебя послушаешь, так потом жить не захочешь, пусть вон лучше малой свою историю расскажет. Ты-то как сюда угодил?

Я присел на свободную кровать и пожал плечами.

– Ну, так, случайно.

– А по подробней, – глаза Митяя светились любопытством, и он явно не собирался оставлять меня в покое, пока я не открою перед ним всю душу.

Я уже обрался действительно излить душу, рассказать обо всех тех ужасах, которые пережил в яме. А может быть, даже поплакаться, чтобы получить сочувствие и поддержку, как голос в голове предупредил меня.

«– Не стоит так делать. Не советую!»

– Почему? – даже не задумываясь, что делаю, спросил я.

«– Да потому, что вы ничего не знаете про этих людей и про то, как они могут распорядиться тем, что вы им расскажете, а уж сочувствия у-у-у… вы от них вряд ли дождётесь».

– А может дождусь? Откуда вам знать?

И в этот момент я сообразил, что говорю вслух, причём с голосом в голове и при свидетелях, сердце моё ёкнуло.

Я взглянул на Митяя, тот глядел на меня с опаской, словно на бешеную кошку, которая хоть и мелкая, но может прыгнуть и расцарапать лицо.

– А-а… ты это с кем? – протянул Митяй и переглянулся с дедом, который тоже пристально следил за мной.

Ситуация складывалась некрасивая, я не знал, что отвечать и даже не мог представить, что эти двое больных думают обо мне, но тут меня выручила медицинская сестра.

В палату вошла молоденькая девушка вся в белом. И не смотря на неловкость ситуации, я успел подумать о том, что вся гадость больниц – больные уколы, отсутствие лекарств, плохая еда, обшарпанные стены и тучи тараканов – с лихвой покрывается существованием таких вот девушек в белом. Стройных, красивых, в коротких белых халатиках, сквозь которые просвечивает нижнее бельё. Впрочем, эта мысль лишь на секунду посетила меня и сразу исчезла.

– Вы что?! – набросилась на меня медсестра. – Поглядите на себя. Во всём грязном и на постель! Ну-ка, немедленно раздевайтесь! – и она бросила рядом со мной на кровать какие-то тряпки. – Вот, пока это наденете.

– Раздеваться? – я поглядел на красивое личико медсестры, потом на затаившегося Митяя и в конце на деда, угрюмо наблюдавшего за нами.

Дед развёл руками.

– Давайте, давайте, мне некогда с вами тут целый день сидеть, – поторопила медсестра.

Наверное, я покраснел, потому что мои щёки вдруг начали гореть, а медсестра, закатив глаза к потолку, отвернулась от меня.

– Ну, – повелительно протянула она.

Я принялся расстёгивать рубаху, которая оказалась вся вымазана грязью и немного кровью. Кровью! От воспоминания меня передёрнуло и теперь я уже даже не стеснялся, потому что хотел побыстрее избавиться от этой одежды, надеясь вместе с ней избавиться и от жутких воспоминаний. Затем я стянул джинсы, мои замечательные модные джинсы, которые оказались измазанными даже больше, чем рубаха. Правда перед этим мне пришлось еще, и скинуть кеды к подошвам, которых прилипли внушительные комочки грязи.

Затем я взял тряпье, которое принесла медсестра, там оказалась необъятная рубаха и такие же размеров на десять больше штаны.

Натянув всё это, я снова сел на кровать.

– Снял, – сообщил я медсестре.

Та повернулась, секунду наблюдала мою грязную одежду, затем, поморщившись, отпихнула стройной ножкой кучу в сторонку и ушла.

Через пять минут пришла старая санитарка. Она шумно дышала и через каждые три шага кряхтела так, будто тащила мешок картошки.

Санитарка молча сгребла мою грязную одежду, а взамен бросила мне под ноги какие-то здоровенные стоптанные облезлые тапки, и тоже удалилась.

Я снова остался наедине с дедом и Митяем. И хотя я не видел, но чувствовал всем существом, что Митяй следит за мной. Его, видимо, так и подмывает расспросить о чём-то, отчего он, то и дело ёрзает, скрипя кроватными пружинами. В конце концов, Митяй не выдержал и подошёл ко мне, правда, осторожно, как к чему-то не совсем безопасному.

– Так чё, как ты сюда попал-то? У входа милиционер дежурит. С тобой что ли?

– Ну, так, – мне вовсе не хотелось сейчас говорить, особенно после того, как я, как дурак, беседовал при Митяе с Лениным в голове, но надо было как-то отвязаться от него. – Просто в яму упал.

– Ага, – усмехнулся Митяй, – и поэтому тебя милиция караулит. Слушай, может ты опасный преступник? – глаза Митяя округлились, а зрачки чуть сузились.

– Думайте, что хотите, – махнул я рукой, лёг на койку и отвернулся к стене.

«Нужно отдохнуть, просто отдохнуть, – мысленно убеждал себя я».

Я лежал не шевелясь, но сон не шёл. Я смотрел в стену, разглядывал облупившуюся краску, мелкие трещинки и думал, думал о том, что с каждым днём моё положение становится всё более странным и опасным, и что, возможно, слушать Ленина в голове, это всё равно, что ходить по минному полю. И словно в доказательство моих мыслей, соседи по палате все это время активно шушукались между собой, без сомнения, обсуждая меня, мои разговоры с самим собой и милиционера у выхода.

Закончилось это всё неожиданно и ещё хуже, чем я предполагал.

Внезапно двери палаты распахнулись и прозвучали шаги, шаги людей уверенных и сильных. Шаги остановились прямо за моей спиной, мне ничего не оставалось, как повернуться.

Прямо возле моей кровати стояли два милиционера с каменными лицами.

– Вам нужно проехать с нами, – сообщил один из них.

– Но я… – я сел на кровати и растеряно огляделся.

У меня не было моей одежды, моих вещей и вообще, я же больной!

Милиционеры будто читали мои мысли.

– Мы отвезём вас на автомобиле, не беспокойтесь, вашу одежду мы уже забрали.

– И вещи тоже, – добавил второй милиционер.

Я поглядел на них снизу вверх и увидел в их глазах неумолимость свойственную всем представителям власти. Кажется, их взгляды говорили лишь одно – спорить бесполезно.

Я воткнул ноги в огромные потёртые тапки и поднялся.

Милиционеры тут же подхватили меня под руки и повели на выход.

А голос в моей голове нервно произнёс:

«Похоже, мы с вами влипли, батенька, в историю…»