Тридцать первого декабря тысяча девятьсот девяносто второго года нам, по давно сложившемуся советскому обычаю, выдали ведро водки. Буквально ведро и ещё тазик салата, конечно же, оливье. Излишне говорить, что нас ещё и освободили от работ на целых три дня.

Вот это был праздник, скажу я вам! Естественно, в этот знаменательный день, ближе к полуночи, мы хорошенько нализались, объелись салатом, который после нашей обычной баланды казался нам манной небесной, и принялись рассуждать о мировых проблемах, не обходя стороной и проблему мировой революции.

– Запад со всеми его ценностями уже давно на пределе, скажу я вам, – вещал подвыпивший Жора, жилистый мужичок со смуглым небритым лицом. – Ещё чуть-чуть и ему всё, каюк, крышка, амба…

– Да слышали мы это. Уж лет пятьдесят нам всё рассказывают, как Запад загнивает, рушится, а ты погляди-ка, куда ни глянь за импортную шмотку бабы удавятся. А техника? Да, что там говорить… – махнул рукой старик Кандыба.

– Нет, ты постой, – Жора вскинул голову и поднял ладонь, – чьими руками это всё сделано?

– Ну, и чьими? – Кандыба насмешливо глядел на Жору.

– Руками рабочих и крестьян, вот этими самыми руками, – Жора сжал ладонь в кулак. – И они там, не жируют, их там, знаешь, как угнетают все эти буржуи, – он потряс в воздухе костлявым кулаком. – Но недолго им радоваться.

– Ой, да ладно вам, – вмешался в разговор Димка, опустошив очередной стакан водки. – О Западе они рассуждают, а нас здесь, – Димка обвёл рукой пространство вокруг, – не угнетают чтоль? Не пьют нашу кровь всякие кровососы?.. Да вы же первые завтра побежите батрачить.

Разговор принимал нужное мне направление, теперь главное не дать ему свернуть в другое русло.

– Вот именно, – согласился я с Димкой, – батрачим на всяких Кабанов с их кодлой и рассуждаем про Запад, с себя нужно начинать.

– И как же, позвольте узнать, нам начинать? – с усмешкой спросил Жора.

– Да очень просто, – уверенно продолжал я, – свергнуть их, устроить переворот, нашу собственную революцию и всё тут!

– Ишь ты, какой прыткий, свергнуть, – покачал головой Кандыба. – Ты погляди на них, их же на кобыле не объедешь, а мы?..

– Но нас же много, мы сила, мы пролетариат! – не унимался я.

– Ну ладно, ладно, – примирительно вмешался Димка, – давайте лучше накатим.

С таким предложением все согласились и дружно приложились к водке.

В моей голове шумело, мысли прыгали как зайцы, я чувствовал, что теряю аудиторию, что вот сейчас беседа встанет на прежние рельсы, и мы покатимся дальше по накатанной туда, где всемирная революция лишь мечта, а реальность – бессмысленная и беспощадная работа за еду. А Ленин мне не помогает, ну почему он не помогает? Почему он не может вместо меня говорить, подбирать к ним ключи, поднимать на борьбу, как поднимал и убеждал массы в семнадцатом? Почему всё в жизни нужно делать самому? И зачем мне вобще такой Ленин в голове? Я был пьян и зол и на весь мир смотрел исподлобья.

– Эх, вот я в молодости, помнится, влюбился в одну селянку, ну это в армии ещё было, – мечтательно рассказывал Корень, мужик без мизинца на правой руке, – и вот знаете, ну всё для неё готов был сделать. Что там революция какая-то, да я… я бы для неё мир перевернул, да вот…

– Ну и?.. Что же не перевернул? – усмехались мужики.

– Да так, не вышло что-то, – лицо Корня помрачнело. – Узнал я, что эта селянка с моим командиром шашни крутит, ну тогда я их обоих и… мда… не получилось, – Корень тяжко вздохнул.

– А вот у меня получилось! – влез другой мужик, имя которого я постоянно забывал. Был он какой-то невзрачный, невыразительный и неприметный, что ли. – Была у меня женщина, ох женщина! Вы бы обзавидовались, талия, жопа, а грудь, м-м-м… одним словом конфетка.

– А ты её порвал? – спросил вдруг Санёк, крепкий мужик с большими ладонями и крупной головой, что он делал, среди нас хлипких и слабых, для меня так и осталось загадкой. Однако я давно приметил, что Санёк был довольно груб и примитивен.

– Что значит, порвал? – смутился рассказчик, и тут же до него дошло значение этого слова, я заметил, как краска заливает его лицо, видно было даже под щетиной.

– Ну, целку ей порвал? – глаза Санька горели любопытством.

– Ну…. – замялся мужик и Санёк рассмеялся.

– Если целку не порвал, то, значит, не считается. Всё равно, что объедки подбирать, – Санёк презрительно сплюнул.

– Нет, ну это уже перебор, – вмешался в спор Жора, – как ты вообще можешь про женщин такое говорить?

– А что такого? – искренне удивился Санёк. – Чего я сказал?

Их разговор с каждой секундой удался от восстания, от революции, от свободы, от всего того чего я так искренне и страстно желал и я ничего с этим не мог поделать. Оставалось лишь сидеть и наблюдать, как всё летит к чертям.

С горя я зачерпнул из ведра целый стакан водки и опрокинул его в себя ни с кем не чокаясь.

Праздничные дни летели стремительно, ещё немного и всё пойдёт по проложенным рельсам, однако уже на исходе нашего трёхдневного отпуска, всё-таки, кое-что произошло.

Надо сказать, что не у одних нас был праздник. Аркашка и все бригадиры также ходили весёлые и пьяные, а по вечерам горланили песни, естественно совсем не революционные, а какие-то незнакомые, со странными, довольно вольными словами. Мы были совершенно оторваны от мира и жили ещё теми, почти советскими временами, а что происходило в стране, какие песни, какие настроения витали в умах людей, все это было нам совершенно неизвестно и непонятно.

И вот эта-то отсталость от жизни, наше пребывание ещё на советской стороне, и сыграло против Паши-кабана с его бригадирами.

Дело в том, что к вечеру третьего декабря Аркашка и бригадиры напились так, что уже, как говорится ни «бэ», ни «мэ», ни кукареку, а Димка возьми да и пойди в их вагончик. И вот пока бригадиры валялись пьяные (почему мы тогда не сбежали?). Димка раздобыл бумаги, в которых были прописаны цены на сдаваемый нами металлолом. И цены эти нас буквально шокировали. Оказывается, наша удалая бригада за месяц сдавала металла на десятки тысяч рублей! Десятки тысяч!!!

– То есть, это что же получается? – глядя исподлобья, непонятно кого, спрашивал Санёк. – Мы тут тыщи зарабатываем, а этот упырь нам ещё долг не списал? – Санёк сжал огромные кулаки и пригнул гигантскую голову.

– Дак выходит, мы уже давно за всё рассчитались, а?.. – растеряно оглядывал собравшихся Димка. – Как же так, мужики?!

Естественно, что на следующий день мы на работу не вышли. Бригадиры, здоровые и злые с похмелья, пытались нас выгнать силой, но теперь мы были едины в своём порыве противостоять такому наглому «беспределу», к тому же в руках у многих из нас оказались обрезки труб и арматуры.

«– Вот наш шанс, вот она, революция! – радостно шептал Ленин в моей голове».

Впрочем, я и без него чувствовал, что народ на грани, одного неосторожного действия, может быть даже слова, будет достаточно, чтобы произошло непоправимое.

Если бы мы тогда знали, как скакнули цены в том, большом мире, от которого мы были изолированы, то, возможно, наш гнев не был бы так силён, но мы не знали, да и не могли узнать, и потому ненависть закипала в нас. Или, как говаривал Ленин, в нас просыпалось классовое сознание.

Хотя, вероятно, у Аркашки ещё был шанс всё спустить на тормозах, как-то «разрулить» ситуацию. Если бы в этот момент внезапно не приехал сам главный буржуй и помещик, Паша-кабан.

– Что тут творится? – гневно крикнул он, выбираясь из своей тонированной волги.

Вместе с ним на снег выскочили двое жлобов не меньше наших бригадиров, а скорее даже больше их, видимо, какие-то бывшие спортсмены.

Узнав в чём дело, Паша-кабан запыхтел, покраснел и глаза его, как мне показалось, налились кровью.

– Ах вы, уроды, гниды неблагодарные да я вас…да вы у меня… – Паша-кабан хлопал губами, словно ловя недостающий воздух, а двое его спутников напряглись так, словно приготовились к прыжку. – Я вам покажу, кто здесь хозяин, – прохрипел Паша-кабан.

И в этот момент моя рука, вдруг, сама собой, дёрнулась вперёд, поскольку стоял я очень близко к нашему «хозяину» и поскольку в руке у меня тоже была зажата арматурина, то этот кусок железа вонзился Паше кабану прямо в толстый надутый пивом живот.

Паша-кабан непонимающе уставился на меня своими налитыми кровью глазами.

– Т-ты…т-т-ты… – губы Паши-кабана синели прямо на глазах.

Я чувствовал, как арматурина зажатая в руке погружается всё глубже и глубже в живот Кабана и от этого по моему телу бежало приятное возбуждение. Меня лихорадило. Я чувствовал, как возбуждение разливается по всему телу, мне хотелось смотреть в эти угасающие красные глаза, видеть синеющие губы, слышать последние слова…

Паша-кабан упал, сначала на колени, а затем всей своей тушей повалился на правый бок, из пуза у него по-прежнему торчала арматурина.

Я стоял, как мне тогда казалось, в каком-то сияющем облаке, в облаке силы, сотканной из энергии, электричества, магнетизма или не знаю из чего, но я чувствовал такой подъём, какой бывал разве что после нашего с Надей секса. Нет, этот подъем был гораздо сильнее.

В тот момент я ничего не видел, но всё чувствовал, чувствовал как спутники Паши-кабана, бросаются ко мне, но тут, до моего слуха долетает:

– Бей буржуев!

Затем ещё:

– Мочи недоносков! Смерть им!..

В воздухе свистит камень, слышится какое-то нечеловеческое рычание, стон, хруст ломаемых костей, раздаётся крик боли…

Когда наваждение от убийства человека спало, я увидел, что стою посреди самой настоящей бойни. Люди в крови колотят друг друга, кусаются, рычат…. Огромные Пашины спутники вместе с бригадирами махают ручищами, но им, то и дело кидаются на плечи бородатые бунтовщики, бьют по ногам обрезками труб и надсмотрщики отступают под этим бешеным натиском.

Как в этой суматохе не зацепили меня не понятно, но про меня будто забыли. Я лишь наблюдал, будто посторонний участник. Но как доказательство моего личного участия во всём этом, у моих ног лежало тело Паши-кабана, с его толстых синих губ тонкой струйкой стекала густая тёмная кровь.

«– Вот и пришло наше время! – раздался голос Ленина в моей голове. – Теперь не следует его терять».

Я поглядел на тонированную волгу, которая с раскрытыми дверцами, словно сбитая бабочка стояла посреди этой бойни, и будто приглашала меня. Но водить я не умел и вряд ли смог бы далеко уехать, разве что до первого столба или до первой канавы, поэтому я решил не рисковать, а бежать пешком, прямо через свалку, сквозь снег туда, где по моим расчетам должен был находиться город.

Я побежал. За спиной ещё слышались крики и хруст чего-то ломающегося, возможно, костей, но с каждой минутой звуки становились тише, словно уносились от меня. Я по пояс в снегу бежал, вернее, шёл, покрываясь потом, и старался не сбить дыхание. Иногда я останавливался, ложился на спину, прямо на снег и смотрел в небо на звёзды. Звёзд было много, буквально всё небо усыпано ими, я любовался этим сиянием и даже немного завидовал им. Завидовал тому, как эти звезды недоступны и потому свободны. Затем я поднимался и вновь брёл сквозь снег, иногда проваливаясь по грудь, а иногда, это были лучшие моменты, выбираясь туда, где снега было всего по щиколотку.

В это нервном возбуждении есть я совсем не хотел, лишь иногда, разгорячённый ходьбой, зачерпывал горсть снега и отправлял в рот, чувствуя на языке пыльный и немного горьковатый вкус талого снега. Я шёл много часов не останавливаясь. Уже давно не было слышно звуков моей революции, не было даже видно проклятой свалки, но мне всё ещё казалось, что я рядом, что я недостаточно далеко и я продолжал бежать вперёд. Иногда радостная мысль о свободе вдруг появлялась в моей голове, но я тут же гнал её от себя. Я запрещал себе даже думать о свободе, я боялся сглазить, боялся раньше времени праздновать победу.

Лишь когда я увидел городские огни и трамвай, медленно ползущий по рельсам, я с облегчением вздохнул и рассмеялся.

– Свобода! – крикнул я во всё горло. – Свобода, – повторил я уже шёпотом.

Я стоял на какой-то возвышенности весь в снегу, а трамвай медленно подползал к моим ногам, затем скрипнули внутри трамвая железки и он остановился, я услышал характерный треск открываемой двери. Недолго думая я побежал вниз, рискуя сломать себе ноги, окна трамвая горели праздничным жёлтым светом, а внутри я видел лишь одну женщину с толстой сумкой, перекинутой через плечо, вероятно, кондуктора.

С разгону я буквально врезался в трамвай, подпрыгнул и ввалился внутрь, сбрасывая с себя горы снега.

Женщина недовольно глянула в мою сторону и, кряхтя, поднялась с сиденья, направляясь ко мне.

– Пятьдесят копеек, – недовольно сказал она, оглядывая весь тот снег, который щедро нападал вокруг меня и теперь таял, превращаясь в грязные лужи.

– Сколько?!! – от неожиданности я даже забыл про свою радость.

Когда я уезжал с Пашей-кабаном, проезд в трамвае стоил три копейки, а в автобусе пять, за что же теперь с меня целых пятьдесят копеек? Или это за снег?

– Ты что, парень, с луны свалился или из тайги только вышел? – недовольно спросила кондуктор. – Плати давай или выметайся, насорил-то тут, насорил… – она хмуро разглядывала появляющиеся буквально на глазах грязные лужи.

– У меня нет денег, – беспомощно развёл я руками, – можно я потом отдам?

– Ага щас, много вас таких ездит. Ну-ка давай-ка, выметайся, – кондуктор начала напирать на меня своим мощным торсом и по её лицу я понял, что просить бесполезно.

Меня выставили из трамвая, и я с болью в сердце наблюдал, как светящийся и позвякивающий трамвай уезжает без меня, а я остаюсь один на один с темнотой и холодом. Только теперь я понял, что замёрз. Руки и ноги ломило от холода, тело слегка била дрожь. Стоять и ждать не было смысла, я пошёл вслед за трамваем прямо по рельсам.

Идти пришлось долго, часа четыре, это было, конечно, легче, чем пробираться по пояс в снегу, но всё равно силы мои были на исходе, единственный плюс, – стало теплее.

Наконец я увидел знакомый двор и свою пятиэтажку. Сердце принялось радостно биться, от того, что сейчас я увижу мать, окажусь в тепле, нормально поем и посплю. Спать хотелось больше всего остального.

Я пошёл быстрее, почти побежал, поминутно спотыкаясь и задыхаясь.

Хлопнула подъездная дверь, замелькали перед глазами ступеньки и вот моя дверь. Но моя ли?

Передо мной была чёрная металлическая дверь вместо нашей коричневой деревянной. Я растеряно оглянулся, нет, соседские двери были теми же самыми, и на перилах сквозь краску проступало нехорошее слово, выцарапанное когда-то давно перочинным ножом лично мною.

Звонок тоже был другой, у нас стоял маленький чёрный с белой кнопочкой, а теперь на месте нашего звонка красовался другой, более массивный, весь белый с широкой прямоугольной кнопкой.

Внутри появилось нехорошее предчувствие, дрожащей рукой я нажал на широкую белую кнопку. За дверью послышалась весёлая птичья трель, да, совсем не как у нас. Трель смолкла, и больше ничего, я снова нажал на кнопку. После третьего звонка, наконец-то, за дверью послышались чьи-то шаги и ругань.

– Кто там в такую рань, руки бы вам пообломать, – дверь открылась, и на меня уставилось опухшее лицо незнакомого мужика. – Тебе чего? – спросил мужик, запихивая в халат огромное пузо.

– М-мне?! – я даже не сразу сообразил, что сказать, в своих радостных надеждах я видел, как дверь открывает мать, как обнимает меня, ведёт на кухню, кормит и всё время держит за руку, радостно любуясь мною.

Мужик смотрел равнодушно и сонно.

– Что тебе? – повторил мужик уже более резким тоном.

– Мне Н-наталью Леонидовну, – пробормотал я.

– Здесь такие не живут, – бросил мужик и попытался закрыть передо мной дверь.

– К-как? Как не живут?!! – я вцепился в дверь пальцами изо всех сил и смотрел на мужика, наверное, каким-то безумным взглядом, потому что он отступил на шаг и потом крикнул куда-то в пустоту: – Валька! Слышь, Валька!

– Ну, чего тебе? – послышался из пустоты недовольный женский голос, явно не моей матери.

– Тут какой-то ненормальный про Леонидовну спрашивает.

– Умерла она, уже с полгода как, – долетел из квартиры женский голос.

– Как умерла?! – вскрикнул я и добавил: – а сын?

– Сын у неё ещё раньше погиб, от того и умерла, гони их Серёжа…

– Ну, слышал? Давай, давай, – мужик широкой ладонью толкнул меня в грудь и захлопнул дверь.

Я стоял, ещё до конца не понимая, что произошло, а когда понял, то ноги мои подкосились и я опустился на бетонные ступеньки лестницы. Так я и просидел непонятно сколько, пытаясь сосредоточиться и осознать всё произошедшее, но мысли путались ускользали и я просто сидел прислонив голову к железным перилам, а потом, наверное, заснул.

Очнулся я от того, что какая-то бабулька теребила меня за плечо.

– Ты чего это тут? Ну-ка давай отсюдова, а то милицию сейчас вызову, – говорила бабулька и продолжала тормошить меня за плечо.

Я узнал её, это была соседка с верхнего этажа Маргарита… Ивановна, кажется, а она меня не узнала да это и не удивительно, у меня была густая борода, закрывавшая пол-лица.

В какую-то секунду мне захотелось признаться ей, что я Семён, что я здесь живу, что я не погиб, от этого желания у меня на глаза навернулись слёзы, но Ленин в моей голове остановил меня.

«– Я бы не стал с этим торопиться, батенька, – произнёс Ленин так, будто стоял рядом со мной, – что-то тут непонятное творится, лучше сначала всё как следует выяснить. Возможно, вам мёртвым быть гораздо лучше, чем живым».

Тут я вспомнил про Пашу-кабана с его налитыми кровью глазами и затем увидел, как тот опускается на колени, а потом заваливается на правый бок.

Да, пожалуй, лучше оставаться мёртвым, но тогда куда идти? Конечно же, к Михе! Уж он-то мне поможет.

Я поднялся и ничего не говоря, пошёл на выход, обратно к морозу и бесконечной ходьбе.