На следующий день, когда мы с Димкой по пояс в снегу ковырялись на отвале, я вдруг остановился, присел и вздохнул:

– Эх! Сейчас бы добраться до моего схрона, такой обед бы закатил.

– Какого ещё схрона? – спросил Димка, выковыривая из снега очередную железяку.

– Такого, – я сплюнул в снег и продолжил работу.

– Не, ну по чесноку, что за схрон? – спросил минут через десять Димка, по-видимому, терзаемый любопытством.

– А ты что думаешь, если я фурами воровал, так у меня ничего не осталось? – сказал я, стараясь казаться как можно загадочнее.

Разгребая ногами снег, который доходил мне до колен, и, согревая дыханием руки, я побрёл вправо, Димка нагнал меня.

– Так чего ж ты здесь тогда? Заплати долг и гуляй себе!

– Заплати, – передразнил я его. – Да только сунься туда, они, – кивнул я в сторону бригадира, – махом обчистят меня до нитки, и ещё мало скажут.

– Ну, это да, – кивнул Димка задумчиво.

Больше в тот день мы об этом не разговаривали.

Прошла почти неделя. Мне начало казаться, что мой план, вернее план вождя мировой революции, не работает, как вдруг, совершенно неожиданно, Димка сам начал разговор.

– Слушай, Сёмка, а этот твой схрон далеко?

– А тебе зачем, сам найти хочешь? – ответил я вопросом на вопрос.

Димка нервно оглянулся, видимо, проверяя, не подслушивают ли нас.

– Ну, так, интересно.

– Да я пошутил, нет у меня никакого схрона, – сказал я, но старался держать себя так, чтобы Димка мне не поверил, а, наоборот, убедился, что схрон есть и что он весьма ценный.

Целый месяц мы играли с ним в эту игру. Точнее я играл с ним, как кошка с мышкой, а Димка искренне верил и послушно шёл туда, куда я его подводил.

Через месяц, аккурат в самый ветреный и холодный зимний период, Димка уже был убеждён, что у меня есть схрон, даже клад. И чем это не клад? Поэтому я ощущал себя каким-то графом Монте-Кристо, кстати, не самое плохое чувство.

Вскоре я начал замечать, что и остальные одиннадцать работников или, как говорил Паша-кабан, «должников» начали смотреть на меня с каким-то интересом и даже трепетом.

«Выходит Димка всё-таки растрепал, ай да старик, – с иронией размышлял я».

Наш план начинал действовать и уже приносил плоды.

Вскоре ко мне подсели трое: Димка, которого я уже знал как облупленного, Драга, мелкий, словно высохший, мужик с руками покрытыми густой сетью шрамов, и Алексей Иванович с лицом, будто изъеденным оспой.

Посидели молча. Затем Димка крякнул и начала разговор:

– Ты это… ну, помнишь?

– Не очень, – ответил я, затягиваясь ядрёной папиросой.

– Ну, схрон…. Помнишь, ты говорил?

– Что за схрон? – я равнодушно пожал плечами.

Драга и Алексей Иванович переглянулись.

– Да кончай! – взмолился Димка. – Дело есть, серьёзное, – он взглядом показал на товарищей.

– Что за дело? – я старался выглядеть как можно равнодушнее, это было нелегко, потому что внутри я торжествовал. Клюнули!

– Ну, это, вообщем…

– Слушай, малец – заговорил вдруг Драга, – хочешь отсюда выбраться?

– В смысле, в другой барак? – спросил я

– Да не, – Драга поморщился. – Вообще отсюда? – он испугано оглянулся, будто сделал, что-то запрещённое.

– Что вы всё вокруг да около, – вмешался, наконец, Алексей Иванович, – говорите прямо – побег!

– Тише ты! – разом зашипели на него Димка и Драга. Потом они снова обернулись ко мне.

– Ну, так как?

– Хмм-м, – неопределённо протянул я. – И что же вы раньше не сбежали? – спросил я с некоторым подозрением.

– Так это, – Димка почесал затылок, – некуда нам, куда бежать-то?

– А теперь, значит, есть куда?

– Ну, если ты говоришь, у тебя есть схрон и ты поделишься, то найдём, – Драга расплылся в безобразной улыбке.

– Дался вам этот схрон, – я сделал вид, что рассердился. – Просил ведь не говорить никому, – упрекнул я Димку.

Тот в ответ лишь развёл руками.

– Так это…как? – нетерпеливо заёрзал Алексей Иванович.

– Никак, – зло буркнул я, встал и пошёл укладываться на свой «матрас». – Нет никакого схрона. Пошутил я.

– Врёт, есть схрон, точно вам говорю, есть! – услышал я за спиной шёпот Димки.

В тот вечер я засыпал с улыбкой на губах.

Больше недели новоявленные заговорщики буквально преследовали меня. Куда бы я ни шёл, что бы ни делал, я обязательно натыкался или на Димку, заговорщицки подмигивающего мне, или на улыбающегося Драгу, или на Алексея Ивановича с серьёзным и даже каким-то виноватым лицом.

Уж не знаю, что было в их головах, владение какими сокровищами они приписывали мне, но Ленин оказался прав, семена упали на благодатную почву.

И, в конце концов, я сдался, вернее, сделал вид, что сдаюсь – да, у меня есть схрон, да, большой, да, я готов бежать!

Заговорщики радовались как дети, а я торжествовал и уже планировал, чем займусь на свободе, однако на деле всё оказалось не так просто и быстро, как мне представлялось.

После того, как я дал своё согласие на побег и признался, что владею кое-какими богатствами, мои соучастники вдруг изменились. Нет, они не потеряли пыл и задор, они по-прежнему крутились вокруг меня, перемигивались, понимающе улыбались, но дальше этого дело не шло. По вечерам, когда все прочие упивались разбавленной водкой, если это вообще была водка, с димедролом, мы собирались тесным кружком и строили радужные планы. Нет, не планы побега, как я ожидал, а планы, как они заживут на свободе, как начнут тратить полученные от меня деньги, как их жизнь преобразиться и засияет всеми красками.

– Первым делом отъемся, – мечтательно шептал Драга. – Накуплю жареной курочки… нет! Мяса, настоящего мяса, чтобы обязательно горячее, и чтобы жир шипел, вы знаете, как пахнет горячий жир только что зажаренной свининки? М-м-м… это объедение. А потом пива и женщину…

– Женщину, – передразнил Драгу Димка, – куда тебе бабу-то? Ты ж, поди, забыл чё с ней делать.

Алексей Иванович чуть покраснел и рассмеялся, засмеялся и Димка, даже я слегка улыбнулся, вспомнив свою Надю и наши с ней эксперименты.

– Ты за меня не беспокойся, главное чтобы женщина была во… – Драга обвёл руками большую окружность, – чтоб было чего потрогать, да помять. Да я вообще, знаешь…бабы за мной толпой бегали, да я…

– Ладно, ладно, успокойся, я ж так, для поддержания беседы, – примирительно сказал Димка. – Может хлопнем, за женщин? – Димка достал из-под вороха тряпок бутылку с местным пойлом.

Все дружно поглядели на меня, словно ожидая разрешения. В мои планы не входило, чтобы потенциальные соратники по революции напивались и дрыхли, как мёртвые, однако я ничего не сказал. Но всё-таки, наверное, выражение моего лица ясно говорило о моём отношении к выпивке, потому что Димка, нахмурившись, убрал бутылку обратно.

– Ну, нет, так нет, – проворчал он.

Подобные сцены и разговоры повторялись частенько, но дальше разговоров дело не заходило. Я всё ждал, когда они придут и скажут: «Всё, завтра бежим». Но они приходили, заводили свои мечтательные разговоры о будущем, ради которого они, похоже, так и не собирались ничего делать, разве что продолжать мечтать.

«– А что вы хотели, батенька? Это вам не пламенные революционеры, а обычные мужики к тому же не самые умные и решительные, потому и неудачливые. Чтобы их раскачать, одного обещания наград мало. Нужно нечто более весомое, то, что они могут подержать в руках, то, что у них прямо перед глазами».

«И что мне делать? – вопрошал я, на что Ленин неизменно отвечал – Ждать».

И я ждал. Пролетали дни, недели, месяцы. Зима сменилась весной. Воздух наполнился ароматными и такими возбуждающими сладкими запахами. Свалку щедро заливало солнцем, отчего мне как никогда хотелось свободы и любви, безумно хотелось вырваться отсюда.

На пике этого своего желания вырваться из бесконечного, как мне тогда казалось, плена я, опять же по совету Ленина, ввёл в наши посиделки пение революционных песен.

Вначале мне даже самому казалась эта идея совершенно глупой и дикой. Ну как, подставьте себе, будут четверо мужчин сидеть на свалке и распевать марсельезу? И если с женщиной в постели это хоть как-то работало и объяснялось, то с мужчинами…. Даже не знаю. Ещё мне казалось, что мои заговорщики просто пошлют меня с этими песнями, куда подальше. Однако вышло иначе.

Удивительно, но Димка охотно откликнулся на моё предложение спеть, а за ним подтянулись и Драга с Алексеем Ивановичем.

И вот мы, вместо обычных наших рассуждений о свободном будущем, о женщинах и вкусной пище, вместо обычно пьянства остальных, сидели и тихонько пели хором:

Отречемся от старого мира!

Отряхнем его прах с наших ног!

Нам враждебны златые кумиры;

Ненавистен нам царский чертог!

Мы пойдем в ряды страждущих братий,

Мы к голодному люду пойдем;

С ним пошлем мы злодеям проклятья,

На борьбу мы его позовем:

Вставай, подымайся, рабочий народ!

Вставай на врагов, брат голодный!

Раздайся крик мести народной!

Вперед!

А иногда и более простые песни:

И от дедов к отцам, от отцов к сыновьям

Эта песня идет по наследству,

И лишь только как станет работать невмочь,

Мы — к дубине, как к верному средству.

Ой, дубинушка, ухнем!..

Я слыхал эту песнь, ее пела артель,

Поднимая бревно на стропила.

Вдруг бревно сорвалось и умолкла артель, —

Двух здоровых парней придавило.

Ой, дубинушка, ухнем!..

И вот что удивительно. После пения мы как-то сближались, мне казалось, что мы становились сильнее, умнее, смелее, наконец. Словно все наши силы складывались вместе и умножались ещё на что-то, на какую-то невидимую, но вполне реальную силу. Революционное пение оказалось приятнее пустых мечтаний, и опьяняли песни не меньше, чем бормотуха, а то и больше. После пения мы становились пьяные, пьяные от ощущения внутренней свободы, от революционного духа, от проснувшегося классового сознания. В такие моменты жизнь виделась совсем иначе, она уже не казалась пустой и бессмысленной, более того, мне начинало казаться, что все мои проблемы довольно просто решить, нужно лишь чуть поднажать.

Но удивительнее всего то, что вскоре в наши ряды начали подтягиваться остальные «должники». Да! Это невероятно, но люди бросали своё пойло, пьяных мы не принимали, и присоединялись к нам. И тогда уже мы мощным хором затягивали:

Вставай, поднимайся, рабочий народ!

Вставай на врага, люд голодный!

Раздайся, клич мести народной!

Вперёд, вперёд, вперёд, вперёд, вперёд!

Богачи-кулаки жадной сворой

Расхищают тяжёлый твой труд.

Твоим потом жиреют обжоры,

Твой последний кусок они рвут.

Голодай, чтоб они пировали,

Голодай, чтоб в игре биржевой

Они совесть и честь продавали,

Чтоб глумились они над тобой.

С каждым месяцем, с каждой неделей, в нас просыпалась уверенность в собственных силах, просыпалось желание свободы или, как утверждал Ленин, в нас просыпалось классовое сознание.И это мне вовсе не казалось, не нужно полагать, будто я витал в каких-то своих мирах, и желаемое принимал за действительное. Окружающие то же чувствовали растущую внутри нас силу, и первым её почувствовал Аркашка, наш беспощадный управляющий.

Вначале Аркашка заметил, что многие работники перестали пить привозимое каждую неделю пойло, всё больше оставалось непочатых бутылок с бодягой и он, обеспокоенный, повсюду совал свой острый слегка удлинённый нос, пытаясь разнюхать, в чём дело.

– Сам пей это дерьмо! – отвечали ему мужики и смеялись.

– Это ж водка! Вы что? – не унимался Аркашка, продолжая приставать к тем, у кого оставались нетронутыми бутылки с димедрольной бормотухой.

В конце концов, мужики разозлились и, схватив Аркашку за грудки, повалили на землю, пытаясь влить содержимое одной из бутылок ему в горло. Впрочем, их тут же разогнали бригадиры, Аркашку освободили и поставили обратно на ноги. Но с тех пор он перестал приставать к мужикам и вообще начал посматривать на нас с осторожностью. А ещё через некоторое время число бригадиров удвоилось. Теперь за нами присматривали не двое, а целых четверо здоровенных детин, которые, впрочем, почти всегда были или пьяны или с похмелья.

Мне особенно было весело наблюдать за Аркашкой, который, шныряя под дверями наших бараков как тень, вздрагивал и бледнел всякий раз, когда хор подхватывал могучие куплеты:

К оружию братья! Ряды смыкайте;

Близка победа, смелей на бой!

На баррикады! За раны – раны,

За гибель – гибель, борьба идёт.

Наверняка в такие моменты вся его ничтожная жизнь пробегала у него перед глазами, и он видел себя на эшафоте или просто у стены, а перед ним взвод удалых красноармейцев вскидывающих ружья.

Одним словом наше классовое сознание просыпалось, сплочённость росла, мы превращались из разрозненных овечек в один могучий кулак, вот только этот кулак никак не желал ударить.

Я ожидал, что после того как «должники» бросят пить и объединятся вокруг меня, они немедленно начнут восстание, а значит, меня вскоре ожидает свобода. Но время шло, лето почти пролетело, и на деревьях начинала появляться жёлтая листва, а никакого восстания не случалось. Более того, не было даже намёка на восстание или хотя бы побег. Всё что мне обещали Драга и Алексей Иванович по прежнему оставалось лишь мечтами, только мечтателей теперь стало больше и они, рассевшись вкруг, вечерами, смаковали то, что могла бы им подарить свобода. Но сами встать и завоевать себе свободу они не торопились и, как мне казалось, даже не собирались.

Рабство настолько глубоко въелось в их сознание, что вытравить его из них не могли никакие революционные песни, ни какие обещания лучшей жизни, ни что.

Однако в этом я, всё-таки, ошибался.

«– Вы, батенька, смотрите на этих людей как на людей, а они лишь средства революции, своеобразные механизмы, которые следует научиться запускать и которыми постоянно необходимо управлять, – говорил Ленин. – Вот если бы у вас был автомобиль вы бы стали ждать, когда он усовершенствуется настолько, чтобы завестись и поехать самостоятельно? Определённо нет! Вы бы просто сели за руль и поехали. Так же и в нашем случае. Вы можете прождать целую жизнь, пока эти люди вырастут внутренне настолько, чтобы осмелиться дерзнуть и отвевать себе свободу, но если их правильно завести, то поехать вы сможете уже очень скоро».

«И как же мне их «завести»? – мысленно проворчал я, считая, что все эти ленинские рассуждения пустая демагогия».

Оставаясь в этом своём униженном положении, посреди бескрайней свалки, в окружении самых настоящих рабов, я и сам становился униженным рабом, жизнь скота засасывала как болото, и я погружался всё ниже и ниже. Хуже того, я даже стал забывать лицо Нади. Ночами я тщетно пытался вспомнить, как она выглядела, в памяти остались лишь обрывки её слов, смеха и путаные воспоминания о наших сексуальных забавах, которые, похоже, мне уже никогда не повторить.

Ну, зачем я повёлся на обещания этого кабана?

Кстати, Паша-кабан почти не появлялся, да я и не наделся больше на него, я догадался, что он с самого начала знал, что так оно и будет. Главное заманить тебя сюда, заставить работать, а там, всё пойдёт как по маслу. Эти мысли разжигали во мне дикую ненависть, и я буквально хотел крови, крови этого толсто упыря, который раскатывал на тонированной волге, развлекался где-то с девицами, пока я погибал здесь, загибался, тратил лучшие свои годы на копание в мусоре. Нет, он заслужил хуже, чем смерть, он заслуживал вечные муки.

Увы, «завести», всю эту массу рабов-революционеров мне никак не удавалось и оставалось лишь ждать, ждать, как советовал Ленин, удобного случая. А случай всё не представлялся. Наступила осень, за нею пришла зима, и мне начинало казаться, что моя жизнь определена, что больше меня уже ничего не ожидает и всё будет именно так, как сейчас…вечно.

И вот, когда я уже почти совершенно отчаялся и начал терять последнюю надежду, произошло то, что Ленин называет подходящим случаем.