Когда впереди показалась моя пятиэтажка с серыми каменистыми боками и облупившимся крыльцом на три ступеньки, голос в моей голове перестал распевать песни. Но вместе с этим меня покинуло и то чудесное опьяняющее чувство могущества, которое я испытал когда… вообщем тогда, в трамвае.

Теперь я шёл как обычный семнадцатилетний подросток, без каких-либо способностей и сил, каким меня все знали. И лишь голос Ленина, моя внезапная и непонятно откуда появившаяся ненормальность, вдруг снова напомнил о себе.

«– М-да, батенька, не дворец, не дворец… – произнёс голос с насмешкой».

– Какой есть, – буркнул я вслух и тут же испуганно оглянулся по сторонам, вдруг кто-нибудь слышал? Но рядом никого не оказалось. – Послушай, помолчи хоть сейчас, – взмолился я, не в силах больше бороться с тем, кого даже нельзя увидеть.

«– Да вы, дорогой мой, никак боитесь вашего э-э… отчима? – сочувственно спросил голос в моей голове».

На это я ничего не ответил, а лишь стиснул зубы и, взбежав на крыльцо, рванул на себя подъездную дверь. Быстрыми шагами я взлетел на третий этаж и достал ключи, в тайне надеясь, что дома никого не будет, и я смогу хоть немного подумать, отдохнуть, а ещё лучше выспаться и может быть тогда всё пройдёт, исчезнет голос, забудется глупое свидание.

Но открыв дверь, я, к своему огорчению, сразу увидел чёрные большие туфли Гандона. Вообще-то отчима звали Антон Павлович, но про себя я называл его Гандоном.

Впрочем, была ещё слабенькая надежда, что Гандон напился и спит, тогда я тихо проскользну в комнату, закроюсь там и отлежусь. Осторожно, чтобы не шуметь, я стащил с ног кеды и на цыпочках пошёл к своей комнате.

Внезапно слева, оттуда, где располагается кухня, метнулась волосатая рука, и я почувствовал, как жесткие крепкие пальцы крутят мне ухо.

– Явился гадёныш! – услышал я змеиное шипение отчима. – Где деньги? Мразь! Недоносок!

Пальцы отчима так выкрутили мне ухо, что мне показалось, оно сейчас оторвётся. Из глаз сами собой брызнули слезы, и я почувствовал на губах их солёный вкус.

– Я матери всё расскажу! – жалобно крикнул я, изгибаясь, чтобы ослабить боль, и захлёбываясь слезами.

– Матери?! Матери! – отчим зло расхохотался, обдав меня винными парами. – Я тебе покажу матери! Сучонок!

Тут я почувствовал, как его вторая рука начала ощупывать мои ноги, ягодицы, пах, и я ещё больше испугался потому, что до меня не сразу дошло, – он просто обыскивает меня.

– Я тебе покажу гадёныш! Я тебя научу!.. Матери!.. – бормотал отчим, выворачивая мои карманы.

Из карманов он выгреб все деньги, которые у меня оставались, где-то десять рублей с копейками и залепил мне звонкую затрещину.

– Где остальные?.. Где ещё пятнадцать рублей? – прямо мне в ухо заорал отчим, и тут я увидел его чёрные на выкате глаза.

– Потратил, – испуганно пробормотал я.

– Что?! Пятнадцать рублей?!! – пальцы отчима снова крутанули мне ухо. – Ах, ты, придурок!

От дикой боли перед глазами всё потемнело, но тут я испугался ещё больше, чем тогда, когда отчим начал щупать меня. Моя рука сама по себе, вопреки моей воле, начала ширить в пространстве, пытаясь найти, это я точно сознавал, какое-то оружие чтобы… – Чтобы убить! К счастью под рукой ничего не оказалось.

Тем временем отчим пытался расстегнуть ремень на своих брюках, одной рукой у него это не получалось и ему пришлось на время выпустить моё ухо.

Воспользовавшись моментом, я кинулся к своей комнате и в один миг оказался за дверью. Благо с обратной стороны я уже давно приделал прочный засов.

– Ах, ты! Ну, я тебе! – услышал я крики отчима.

Дверь комнаты начала содрогаться от ударов. Но я был спокоен, сломать её отчим вряд ли сможет, да и не станет.

– Подонок, я до тебя всё равно доберусь! Зимородок хренов! Ты мне каждую копейку вернёшь! – кричал отчим за дверью, но мне было плевать. Я в безопасности.

«Хм-м, – протянул голос в моей голове, – однако, батенька, вы не боец, не боец».

– Да пошёл ты! – зло огрызнулся я.

Я сидел на полу, упёршись спиной в железную кровать с панцирной сеткой, и смотрел на сотрясающуюся под ударами отчима дверь.

«За что мне это? Отчего у кого-то всё – богатые родичи, куча талантов, красивая внешность, сильные мышцы и вообще…все дороги открыты, а у кого-то вот это?»

Я с тоской оглядел комнату: серая от грязи дверь, стены с отваливающимися обоями, покосившийся на один бок шкаф, который, наверное, старше моей бабушки и такой же старый стол.

«За что??!»

«– Я, конечно, извиняюсь, – вмешался в мои мысли голос Ленина, – но вы не один такой».

– И что? Легче мне от этого?

«– Может быть и не легче, однако не стоит зацикливаться на своей несчастной участи, человек сам творец своей судьбы».

– Ой, вот только не надо мне этой банальщины! – поморщился я. – Да! Да! Я это уже сто раз слышал: «человек сам творец», «хочет, значит, может» и прочие «умности». Вот только в реальной жизни, как видите, всё это не работает. НЕ РАБОТАЕТ!!

«– А вы разве что-то пробовали? – с некоторым ехидством в голосе спросил Ленин».

– Мне и пробовать не надо, я и так вижу, – буркнул я.

«– Подло, подло и ещё раз подло! Это вообще какое-то безобразие и дикость! – вскричал Ленин. – Откуда в вас такая инертность и отсталость? Да я бы на вашем месте…»

– Вот, кстати, о вашем месте, хотелось бы обсудить, – прервал я Ленина, – как бы от вас э-э… избавиться?

«– Избавиться?! – эхом отозвался голос в моей голове. – От меня?!»

– От вас, от вас, это вообще ненормально. Голос в голове! Мне только психушки ещё не хватает.

«– Да знаете ли вы, молодой человек, – в этот момент мне почему-то захотелось подняться, встать на носки и покачиваться, но я удержался, – как вам повезло?»

– Повезло? Мне? – я удивился.

«Интересно, – подумал я, – сойти с ума и разговаривать с голосами в голове, это что же за везение такое? Вот если бы я в лотерею выиграл или наследство из Америки получил, тогда бы да, повезло. А это…»

«– Да что наследство, тьфу и растереть, дикость! Ленин, это вам, батенька, не фунт изюму. Впрочем, вам хочется фактов и цифр? Извольте! Я из ничего, можно сказать с ровного места, добился свержения самодержавия, создал величайшую страну, более того! Я даже победил смерть, ибо начиная с 1924 года, негласно присутствовал в большинстве руководителей Советского Союза, до последнего времени. А между тем, когда-то, в вашем возрасте, молодой человек, я был точно таким же, как вы, и даже думал о жизни примерно тоже самое».

– Да ну? – вырвалось у меня.

«– Честное революционное!»

– И как же вы этого добились?

«– А-а… – голос оживился, – вот тут и есть самое интересное. Когда мне было как вам, моего брата казнили, казнили, надо сказать подло и несправедливо, за его самые верные и чистые убеждения. Ну да ладно, это прошлое. Так вот моего старшего брата казнили и меня это поразило. Я вдруг осознал, что мы все смертны и непросто смертны, а возможно даже внезапно смертны. Я понял что можно даже в самом молодом возрасте умереть и всё. Всё! Понимаете?! И я задумался, а что тогда? Что после смерти? Как вообще устроен этот мир, на чём держится?»

– И как, узнали? – спросил я, стараясь изо всех сил говорить равнодушно, но честно сказать меня заинтересовала эта история.

«– Непросто узнал, а вот так узнал, – тут моя правая рука сама собой поднялась и сжалась в кулак. От этого мне сделалось не по себе. – Но в это надо вникнуть, – сообщил голос Ленина. – Это будет поважнее вашего наследства».

– Да уж, действительно, – горько усмехнулся я.

«– Да, совершенно верно, – словно не замечая моей иронии, продолжал голос, – речь идёт об архиважных вещах, о самой сути устройства человеческого общества, о человеческой магии, если хотите! Да, именно, о человеческой магии, хорошо сказанулось! – рассмеялся Ленин».

– Ну, всё, хватит! – я вскочил на ноги. – Голоса, Ленин, теперь уже магия вход пошла. С меня хватит!

В этот момент я заметил, что за дверью подозрительно тихо. Никто больше в дверь не барабанил, не ругался, и даже шороха не было слышно.

– Ты чего там, с кем? – послышался немного встревоженный голос отчима.

– Ни с кем, – резко бросил я. – Отвали!

– Ну, точно зимородок, совсем кукухой поехал. Навязался на мою голову, – заворчал отчим, и я услышал его шаркающие удаляющиеся шаги.

«М-да, вот он первый звоночек, теперь Гандон уверен, что я псих. Хотя, может оно и к лучшему, поостережётся в следующий раз мне ухо крутить, а то мало ли. Подкрадусь ночью и ножичком по горлу чик… – эта мысль меня так развеселила, что я громко рассмеялся».

Удаляющиеся шаги зашуршали быстрее, затем громко хлопнула кухонная дверь.

«Вот так, и пусть думает. Так ему и надо!»

«– Говорю же, повезло тебе, – вновь зашептал голос Ленина, – только ты и грамма ещё той силы не осознал, которой можешь овладеть».

– Не надо мне никакой силы, отстаньте от меня! Я хочу быть нормальным, понимаете? Нормальным, богатым, успешным, любимым, наконец, а не каким-то там психом, который в смирительной рубашке пускает слюни, живёт в придуманном мире и разговаривает с голосами в голове.

«– Вникни, – назидательно произнёс голос, – нет ни одного успешного, богатого и популярного человека, который был бы, по твоим словам, нормальным. Я сам до семнадцати лет жил как паинька, получал золотые медали, делал всё правильно, и что? Таких правильных и исполнительных много, но они никогда, слышишь, никогда не становятся лидерами!»

– Всё, не хочу ничего слушать, – отмахнулся я, – мне нужно просто поспать. Высплюсь, и всё пройдёт.

Я быстро разделся, нырнул под одеяло и закрыл глаза.

«Просто нужно поспать… – это была моя последняя мысль в тот день».

Мне снилось, будто я тону. Вода была кругом, – и сверху и снизу, и с боков, – я пытался плыть вверх, к поверхности, но чем больше старался, тем быстрее опускался всё ниже. Воздуха не хватало, хотелось сделать вдох, но мешала вода, меня охватила паника…

С этим чувством панического страха я и проснулся.

Некоторое время я лежал и с наслаждением дышал. Это было так легко, так здорово, что я больше ни о чём не думал, а наслаждался такой естественной и доступной возможностью – просто дышать!

Надышавшись и подождав, пока страх уйдёт, я поднялся с кровати. Тихонько, старясь не скрипеть половицами, подошёл к двери. Прислушался. В квартире, похоже, никого не было.

Нервно сглотнув слюну, я отодвинул засов, приоткрыл дверь и высунул голову.

Одного взгляда в коридор мне хватило, что бы понять – матери нет дома, впрочем, её почти никогда не было, но главное, Гандона тоже не было, отсутствовали его огромные чёрные туфли. На всякий случай я решил подать голос.

– Есть кто дома?

Никто не ответил. Отлично!

Совершив утренний туалет и натянув на себя свои обноски, я вдруг захотел сразу две вещи: есть и курить. Причём курить хотелось даже сильнее, чем есть. И что самое страшное, желание закурить, вдохнуть приятный кружащий голову дым, с каждой минутой усиливалось, постепенно вытесняя чувство голода.

Поэтому я первым делом пошёл на кухню. Нет, не для того, чтобы перекусить, а затем, чтобы проверить, не оставил ли Гандон пачку сигарет. Он любил дымить на кухне, отчего потолок и стены, за год его существования в нашей квартире, пожелтели и источали резкий запах никотина.

Увы, в пепельнице валялись лишь два жалких раздавленных окурка.

«Урод, – подумал я, хотя Гандон и не должен был мне ничего оставлять, но всё равно урод».

Впопыхах я задел пустые бутылки из-под водки и они с характерным звоном покатились по полу. Ругаясь и кляня Гандона, его пьянство и жадность, я быстро поставил бутылки обратно. Не хотелось бы, чтобы отчим заметил, будто я трогал его бутылки, даже пустые.

Обшарив всю остальную квартиру я не нашёл ни одной сигареты, даже «бычка» маломальски пригодного к употреблению.

Оставалось только одно, – поискать «бычки» в другом месте.

И как только я это подумал, в моей голове снова раздался голос Ленина:

«– Никогда! Никогда ещё Ленин не собирал окурков! Даже не думайте об этом!»

Это случилось так неожиданно, что я растерялся. Некоторое время я просто стоял и смотрел в стену, пытаясь собрать в голове разбегающиеся мысли.

«Неужели опять?! Значит, это всё-таки шизофрения, а ни какое не переутомление и не припадок. Вот чёрт! И опять этот Ленин. Ах, как хочется затянуться…»

«– Это подло, в конце концов! – продолжал возмущаться голос Ленина. – Подло так относиться к своему телу и времени! Просто дикость и безобразие! Подбирать окурки, которые ещё неизвестно кто курил! Да это, наконец, не безопасно».

И тут, словно в доказательство его слов, со мной случился жесточайший приступ тошноты. Я бегом кинулся к туалету и едва успел откинуть крышку унитаза, как меня вывернуло наизнанку. Хорошо, что я вечером ничего не ел, поэтому всё обошлось лишь небольшим количеством желчи и слюны, но всё равно неприятно.

Справившись с тошнотой, умывшись и немного отдышавшись, я сдался.

– Хорошо, хорошо, тогда пойду стрельну у кого-нибудь сигарету.

«– Ещё не лучше! – снова возмутился Ленин во мне. – Это чтобы я, Ленин, и побирался? Нет, ну вы поглядите на этого оболтуса. Откуда такое самоуничижение, откуда в вас неверие в собственные силы? И ладно бы вы, батенька, были сами по себе, так ведь нет, мы теперь вместе. И это надо учитывать».

– Так курить-то хочется, а денег нет, – буркнул я, окончательно растерявшись, курить действительно сильно хотелось.

«– Хм-м, – протянул голос, – а скажите-ка мне, есть ли у вас тут поблизости рынок?»

– Барахолка что ли? Есть, конечно.

«– Значит, займёмся экспроприацией, – довольным тоном сообщил Ленин».

– Э-э, может быть, вы не заметили, но я рекитёром не был и вряд ли когда-то буду. Даже не собираюсь пробовать, – я скрестил на груди руки.

«– Заметил, заметил, батенька, но этого от вас и не требуется, – сообщил голос».

– Что же тогда? – развёл я руками.

«– Ну, для начала найдите-ка пустую пачку из-под сигарет, лучше попроще».

Я пошёл на кухню и порылся в мусоре, под неодобрительные вздохи Ленина. В результате мне удалось откопать пустую пачку из-под «Астры», которую, видимо, вчера выкинул отчим.

– Ну вот, сойдёт? – спросил я.

«Если меня кто-нибудь сейчас увидит, точно психушку вызовет, – подумал я. – Мало того, что роюсь в мусорном ведре, так ещё сам у себя спрашиваю, сойдёт или нет, найденный мусор. Полный алес!»

«– Сойдёт, – одобрил голос. – Теперь давай-ка набей пачку каким-нибудь ненужным мусором, и заклей так, чтобы она была похожа на полную новенькую пачку сигарет».

– Я такое продавать никому не буду, – сразу предупредил я.

«– Ничего никому продавать не надо, – успокоил голос. – Вы, батенька, главное делайте так, как вам сам Ленин говорит, а там увидите».

– Хорошо, – пожал я плечами.

Я нашёл газету, смял её и засунул в пачку «Астры», пачка на вид стала походить на полную, но по весу оказалась слишком лёгкой. Тогда я убрал часть газеты и заменил ватой. Теперь пачка казалась действительно новой – весомой и плотной. Заклеив её канцелярским клеем, я сообщил:

– Готово!

«– Отлично, – обрадовался Ленин, – теперь нам нужно на рынок».

Натянув кеды, я вышел на улицу. Погода стояла по-летнему жаркая и сухая. Солнце пекло невыносимо, но мне это даже нравилось, я вобще жару переношу лучше, чем холод, так что, вдохнув горячего воздуха, я пошёл по мягкому раскалённому асфальту.

Трамвайная остановка находилась не так уж и далеко, но сегодня была суббота и, значит, не только я, но и весь город собирался ехать на барахолку. Это было то место, где можно купить всё что угодно, как и продать всё что угодно. Поэтому народа на остановке скопилось больше обычного, вся площадь перед остановкой была покрыта потными, изнывающими от жары, нетерпеливыми телами. Здесь стояли старушки с какими-то мешками, старички с рюкзаками, молодые девицы в тонких полупрозрачных платьицах, естественно стояли здесь и крепкие видавшие жизнь мужики, а так же желторотые, такие же, как я, подростки. И всем надо было ехать.

Обречённо вздохнув, я вошёл в толпу, слился с ней, но памятуя о том, что вчера произошло в трамвае и, опасаясь, как бы это не повторилось и не превратилось бы в настоящий скандал, я засунул обе руки глубоко в карманы. Ничего, заберусь в трамвай и без рук, зато уж точно не будет никакого скандала. Вот так-то, Ленин.

На удивление стоять пришлось совсем не долго, вероятно, я подошёл в удачный момент.

Трамвай оказался, как и положено по субботам, с двумя вагонами, чтобы мог вместить всех желающих ехать. Я держался ближе к рельсам, желая успеть заскочить одним из первых. Несмотря на два вместительных вагона, случаи, когда люди не могли втиснуться внутрь бывали частенько, особенно в выходные дни. И тем, кому не повезло, приходилось ждать следующий трамвай, иногда по часу и не было никакой гарантии, что тогда они точно влезут. Ведь за время ожидания на остановке снова собиралась толпа.

Трамвай остановился, и толпа замерла, ожидая открытия дверей, как команды к штурму.

Двери начали отползать с характерным скрежетом, толпа навалилась, и я почувствовал, что меня несёт прямо на двери. Руки у меня были спрятаны глубоко в карманах, и потому мне оставалось надеяться только на ноги, и только тут я сообразил, что если я оступлюсь, споткнусь, упаду, то эта людская масса меня просто раздавит, затопчет, разотрёт в порошок. Но было уже поздно, руки не достать, меня так плотно сжали со всех сторон, что даже дышать тяжело.

Людская масса, словно волна, хлынула на трамвай и я оказался на гребне этой волны, еле успевая перебирать ногами, я взлетел внутрь салона и тут увидел невероятное, – пустое пассажирское место. Такое бывало очень редко, во всяком случае, на моей остановке, в выходные дни практически всегда места для сидения оказывались занятыми.

Ни минуты не колеблясь, я уселся на одинарное место и тут же отвернулся к окну, чтобы не видеть тех, кто уже напирал с боку. Среди стоящих пассажиров всегда находились такие, которые считали, что ты должен им уступить, дескать, молодой и постоять можешь. И вообще, где твоё воспитание? Но моё воспитание осталось в прошлом, сейчас перестройка и всем нам пора перестраиваться, пора больше думать о себе, понять, что каждый сам за себя. И если честно, я просто опасался ехать стоя, ведь голос во мне мог выкинуть опять какую-нибудь штуку, а мне этого не хотелось.

Всё-таки сидеть для меня гораздо безопаснее, тем более что мои руки по-прежнему оставались глубоко в карманах.

Однако тут произошло нечто, чего я до сих пор не могу понять, было ли это связано с Лениным и его «человеческой магией» или же это всё-таки какая-то безумная случайность? Впрочем, бесчисленные сексуальные случайности преследовали меня с той самой проклятой пятницы, когда я впервые услышал голос Ленина.

Я сидел на одинарном пассажирском сиденье и смотрел в окно, мои руки были глубоко засунуты в карманы штанов и, казалось, ничто не может скомпрометировать меня или как-то спровоцировать.

Но внезапно я почувствовал, что об моё плечо кто-то трётся. Да, буквально трётся! То наваливается всем весом, то отстраняется почти полностью.

Скосив глаза, я заметил, что возле меня стоят две молоденькие, лет по шестнадцать, девушки и увлечённо о чём-то разговаривают. То ли они обсуждали свои покупки, то ли чужие, я как-то плохо понимал их разговор. Моё внимание поглощало другое.

Одна из девушек в тонком сером платьице, буквально тёрлась своим лоном о моё плечо. Я отчётливо чувствовал под платьем мягкость её половых губ, когда она наваливалась на меня, и краем глаза замечал отчётливый силуэт верблюжьей лапки на её платье, когда она отклонялась обратно. При этом девушка спокойно разговаривала с подругой, и я никак не мог понять, она тёрлась об меня специально или просто не замечала меня? А может быть это Ленин во мне, так действовал на неё? Незнакомка почти занималась со мной сексом, настолько тонкое на ней платье и настолько интимными казались мои ощущения.

Я мгновенно возбудился, много ли надо семнадцатилетнему парню? Но преодолевая себя и надеясь, что это всё-таки случайность, я поглядел на девушку, кстати, очень симпатичную, и даже дёрнул плечом, но она не замечала меня. Или делала вид, что не замечает.

А в моей голове Ленин уже затянул революционную бравую песню:

Вихри враждебные веют над нами,

Тёмные силы нас злобно гнетут.

В бой роковой мы вступили с врагами,

Нас ещё судьбы безвестные ждут.

Но мы подымем гордо и смело

Знамя борьбы за рабочее дело,

Знамя великой борьбы всех народов

За лучший мир, за святую свободу.

На бой кровавый,

Святой и правый

Марш, марш вперёд,

Рабочий народ…

Вместе с возбуждением и боевым ритмом песни ко мне вновь вернулось ощущение могущества. В тот момент мне уже не казалось странным поведение девушки, и я не думал, что недостоин, сидеть в переполненном трамвае. Наоборот, я верил в то, что достоин ещё большего! И откуда-то из глубины сознания ко мне пришло убеждение, что впереди меня ждут величайшие дела. Я понял, что стану великим!

Так я и ехал до самой барахолки – под слова революционной песни, обласканный молодой красавицей и с непоколебимым убеждением собственного величия.