…Ленин всегда живой,

Ленин всегда с тобой

В горе, в надежде и радости.

Ленин в твоей весне,

В каждом счастливом дне,

Ленин в тебе и во мне!..

Лев Ошанин "Ленин всегда с тобой", 1955 г.

Этот день я запомнил. Впрочем, его запомнили многие, потому что именно тогда – 13 июля 1990 года – с пика Ленина сошла лавина и похоронила под собой целый лагерь альпинистов. Но случилось это позднее, да и узнал я об этом уже спустя неделю, а тем днём меня тревожили совсем другие заботы.

Именно в эту проклятую пятницу тринадцатого июля мне, наконец-то, удалось уговорить Светку Чернову пойти на свидание. До этого она долго не соглашалась, отнекивалась и отворачивала от меня своё красивое личико, но всё-таки мне это удалось. Я сумел преодолеть её сопротивление!

В мои семнадцать лет это было моё первое в жизни свидание и, конечно, я волновался как чёрт. У меня в кармане лежала заветная двадцатипятирублёвка с портретом вождя всемирной революции, я нервно ходил взад-вперёд перед входом в ресторан «У дуба» и волновался. Больше всего меня волновали две проблемы: «Придёт или не придёт?» и «Хватит ли денег на ресторан?» Излишне говорить, что в моей левой руке был зажат роскошный букет из роз, который тоже обошёлся не дёшево.

День стоял жаркий, футболка на мне намокла и под мышками уже расплывались некрасивые пятна, застиранные спортивные штаны тёмно-синего почти чёрного цвета я, то и дело, пытался руками спустить пониже, чтобы прикрыть видавшие виды кеды.

Выглядел я в этом наряде не важно, но на что-то лучшее просто нет денег, хорошо хоть на ресторан достал, без ресторана Светка даже и не смотрела в мою сторону. А между тем деньги на ресторан я добыл из кармана отчима, кстати сказать, жуткого отвратительного типа, и если бы не моя любовь к Светке, то я никогда бы на это не пошёл. За это мне ещё наверняка предстоит расплата, но на что только не пойдёшь ради первого свидания.

Светка вышла из-за угла, и у меня захватило дух. Солнечные лучи купались в её шикарных светло-каштановых волосах, ярко накрашенные губы манили и, как мне казалось, требовали поцелуев. Я замер. Красная с белыми треугольниками мини-юбка лишь слегка прикрывала стройные ножки в зелёных облегающих лосинах, под футболкой с фотографией какой-то кинозвезды, я в кинозвёздах не очень разбираюсь, вздымались два заветных холмика и на вершине каждого холмика, словно апофеоз всего женского существа, проступал еле заметный бугорок соска. Видимо, под футболкой на Светке не было лифчика. Она ослепляла, манила и пугала одновременно.

– Привет! – пролепетал я и смутился.

От меня за версту несло неуверенностью и чем-то жалким, это чувствовал я, а, значит, видела и она. Вот чёрт!

– Хай! – Светка показала мне узенькую ладошку. – У тебя лавэ то есть? – спросила она и я почувствовал, что щёки начинают гореть.

Светка старше меня на год и, значит, уже совершеннолетняя. Для любого подростка это как принадлежать к совершенно другому, избранному обществу. К тому же она популярна среди реальных пацанов и то, что мне удалось заманить её на свидание можно вообще считать чудом.

– Нет, то есть да, конечно, – я разглядывал её стройные ножки в зелёных лосинах, но избегал встречаться с ней взглядом. – Ой, вот, – вспомнил я и поспешно протянул букет.

– Ништяк, – Светка приняла дорогущий букет так, будто это было самым обычным делом.

Затем она достала из кармана бумажку, выплюнула на неё жвачку, аккуратно завернула и убрала в карман.

– Ну, что Валера, пойдём похаваем? – спросила она.

– Я не Валера, я Семён, – мои щёки горели адским огнём.

Светка расхохоталась так, будто я ей анекдот рассказал.

– Ну, ты и зимородок, – сквозь смех сообщила она. – Мы идём?

– Да, конечно, – спохватился я и открыл перед ней дверь.

Внутри ресторана было сумрачно, пахло луком, спиртом и табаком.

Меня тут же оглушила песня группы Любэ «Мы будем жить теперь по-новому»:

«…Я буду жить теперь по-новому

Мы будем жить теперь по-новому

А любо любо Любэ а любо любо Любэ

А любо

Люберцы мои

Я буду жить теперь по-новому

Мы будем жить теперь по-новому

А любо любо Любэ а любо любо Любэ

А любо

Люберцы мои…»

Людей немного, занятыми оказались всего два столика, за одним сидела пара – солидный мужчина в костюме и женщина средних лет, за вторым – трое молодых людей в спортивных костюмах.

Собственно рестораном это заведение назвать можно лишь с большой натяжкой, скорее кафе с официантами, но на вывеске гордо красовалось – ресторан «У дуба». Кстати, этот самый дуб действительно рос рядом с рестораном.

Светка уселась за свободный столик, небрежно бросила букет на соседний стул и огляделась. Она явно чувствовала себя как рыба в воде, в отличие от меня. Я, если уж сравнивать меня с рыбой, скорее был выброшен на сушу и беспомощно хлопал засыхающими жабрами.

Осторожно, словно боясь что-нибудь опрокинуть, я присел за стол, напротив Светки, и весь сжался. По-моему я даже старался дышать через раз, так сильно на меня действовала вся эта ресторанная обстановка. Раньше я никогда не бывал в подобных местах и теперь просто не знал как себя вести, что говорить, куда смотреть.

К счастью меня выручила официантка, – дородная беременная девица лет двадцати пяти с огромным животом, – которая тут же подошла к нашему столику, не успели мы расположиться.

– Что будете заказывать? – произнесла она с таким видом, будто я ей уже должен, как минимум десятку.

Светка деловито взяла у официантки папку с меню и, водя пальчиком по строчкам, начала заказывать.

Тут ко мне вновь вернулся страх, что денег не хватит и всё моё свидание кончится колоссальным позором или того хуже.

Светка заказала какое-то мясо, пирог, бутылку вина, и пирожные.

Когда Светка заказывала вино, официантка надменно вскинула брови:

– А вам уже можно?

Вместо ответа Светка лишь добавила:

– И скатерть поменяйте.

Официантка фыркнула и с вызовом поглядела на меня:

– А вам чего?

Светка протянула мне папку, я машинально принял её и даже раскрыл, но строчки плясали перед глазами, расплывались, водили хороводы и я никак не мог сообразить, что там написано и сколько стоит.

– Мне тоже мясо, – чувствуя сухость во рту, пролепетал я.

– И всё? – официантка подняла брови.

– Да.

Она что-то записала в блокноте, а затем сообщила:

– С вас пятнадцать рублей.

«Ого! – подумал я, одновременно и удивляясь, и радуясь».

Я достал из кармана мятую двацатипятирублёвку и подал официантке. Та, не скрывая брезгливость, разгладила её и убрала в карман фартука.

– Сдачу с заказом принесу, – буркнула она и ушла.

Пока официантка ходила за заказом и меняла скатерть за нашим столиком, Светка с любопытством посетителя зоопарка изучала меня.

– Значит, тебя зовут Семён? – спросила она без всякого ехидства. – Старинное имя.

– Ну, так… – я не особо любил своё имя именно за то, что оно старинное, – отец назвал, в честь деда.

– А фамилия у тебя тоже какая-нибудь такая, – Светка покрутила в воздухе ладошкой.

– Почему? – я почувствовал, что мои щёки вспыхнули с новой силой. – Нормальная, Титов, как у космонавта.

– А-а, понятно, – Светка поглядела куда-то в сторону, кажется, ей было не интересно.

Повисло неловкое молчание, от которого меня снова спасла официантка.

Она появилась с большим подносом, который, казалось, полностью лежал на её огромном животе.

– Ваш заказ, – сообщила она, и начала расставлять на столе всё, что мы заказали, вернее всё, что заказала Светка, так как из моего тут было лишь мясо. – Ваша сдача, – официантка выложила передо мной пятёрку, трёшку, два рубля и горку мелочи.

Я сгрёб деньги в ладонь и убрал в карман, при этом у меня появилось какое-то неприятное гаденькое чувство, словно я что-то делаю не так.

Официантка ушла, а Светка продолжала молчать, правда, теперь потому, что её прелестный ротик был занят обедом.

Она так аппетитно и сосредоточено поглощала кусочки мяса, перемешанные с жареным картофелем, что мне немного стало обидно.

«Это свидание или перекус в столовой?»

Наконец прикончив мясо, Светка взяла бутылку вина, разлила в стаканы тёмно красное вино и подмигнула:

– Чё грустишь Валера?

«Опять этот Валера, да не Валера я, а Семён!! И как я сам не додумался налить вина?»

– Нет, почему же, – потянувшись к стакану, сказал я, – совсем не грущу.

– За тебя, – Светка стукнула своим стаканом о мой и сделала несколько глотков.

– Угу, – промычал я, одним глотком осушая стакан.

Вино оказалось терпким и креплёным, жгучая горечь разлилась по горлу, и мне показалось, что это жжение даже передалось в кровь. Через несколько минут в голове всё поплыло, мне стало действительно весело и свободно. Захотелось произвести на Светку впечатление, и я стал ей рассказывать о своих успехах. Которых, кстати сказать, и не было вовсе. Я рассказывал Светке о том, какой я уважаемый пацан и что в драке я ураган.

Светка тем временем съела пирог, изредка кивая мне головой, и отпив ещё немного вина, принялась за пирожные.

Я всё рассказывал, размахивал руками и входил в азарт, а Светка вела себя так, будто её это совсем не касалось. Мне начинало казаться, что она пришла исключительно для того, чтобы поесть и выпить, а вовсе не для того, чтобы провести время со мной. И чем больше я об этом думал, тем более укреплялся в мысли, что это именно так.

«Но погоди же, кто девушку кормит тот её и…танцует, – с каким-то садистким наслаждением подумал я».

А Светка, закончив с пирожными, уже допивала вино и начинала с зевающим видом поглядывать на маленькие часики, которые болтались у неё на руке. Она словно всем своим видом показывала, что моё время истекло и пора прощаться.

Я чувствовал себя обманутым в своих лучших побуждениях, все планы рушились, моё самолюбие уничтожено, а она, она…

Я уже собирался сказать всё, что я о ней думаю. Может быть даже потребовать деньги за обед в ресторане, если она собирается уходить, как вдруг случилось нечто совсем неожиданное.

У меня перед глазами всё поплыло, Светка вместе с рестораном начала удаляться, а я почувствовал, что правая часть моего тела онемела и потеряла всякую чувствительность. Вместе с этим исчез дар речи, я просто не мог шевелить ни губами, ни языком, не мог произнести ни слова. Я сидел как окаменевший, а в сознании разливался жуткий страх от того, что я не могу пошевелиться.

«Неужели вино? – мелькнула у меня мысль».

И вдруг мне показалось, что я лежу на постели, надо мной склонился какой-то человек с пышными аккуратными усами и клиновидной бородкой.

– Владимир Ильич, – прошептал человек.

В любой другой момент я, быть может, опять возмутился бы тем, что это вовсе не моё имя, но в ту секунду в голове почему-то крутилась мысль, что кого-то не хватает. И тут я понял, что нет её. Мысль о том, что она должна быть, что она нужна немедленно, пронзила всё моё сознание, и я громко позвал:

– Надя!..

Это имя прогремело на весь ресторан. Светка вскочила и со всего маху влепила мне пощёчину, а потом быстро пошла к выходу, мелькая ногами в зелёных лосинах.

Я сидел, плохо соображая, левая щека горела так, будто её прижали к батарее отопления, глаз я не поднимал, потому что был уверен, что весь ресторан смотрит именно на меня. Особенно мне было почему-то стыдно перед беременной официанткой.

Преодолевая стыд, я медленно поднялся и пошёл к выходу, пристально разглядывая пол. Пока я шёл, я буквально кожей чувствовал, что все смотрят на меня, особенно эта беременная официантка. Смотрят и презирают. Но ничего, мне только выйти отсюда и больше я сюда никогда не приду. Ничего.

Я вышел из ресторана и побежал, мне казалось, что все прохожие вокруг знают о моём позоре, о пощёчине, о Светке, вообще обо всём. От стыда хотелось провалиться под землю.

Наконец я забежал в какой-то зелёный безлюдный двор и уселся на скамейку, чтобы отдышаться.

Только тут я вдруг сообразил, что со мной ведь был какой-то страшный приступ, похожий на паралич, а если я болен эпилепсией или чем-то подобным?

«– Ничем подобным ты вовсе не болен, – произнёс голос возле самого моего уха».

Я подскочил как ужаленный и принялся озираться вокруг, но рядом были лишь кусты сирени, пустые окна пятиэтажки и двери подъезда. Я вскинул голову надеясь увидеть говорящего на балконе, но все балконы оказались пусты.

– Стоп, стоп, стоп! – зашептал я сам себе. – Это всё последствия приступа, нужно успокоиться.

«– Да уж, успокоиться точно не помешает, – произнёс тот же самый голос, причём так близко, будто говорящий стоял рядом».

Я огляделся, но рядом никого не было, да и не могло быть, а значит этот голос…

«– Да, да, в твоей голове, – снова произнёс голос».

– О боже! – я схватился за голову и опустился на скамейку.

«Мне только шизофрении ещё не хватало, – с чувством окончательно погибающего человека подумал я».

«– А вот за это батенька можете не волноваться, – произнёс голос в моей голове, причём с какой-то весёлой, даже игривой интонацией. – Никакой шизофрении у вас нет».

– Нет? – переспросил я.

«– Нет, и не будет, уверяю вас, – произнёс голос».

– А что тогда? – и тут я сообразил, что разговариваю вслух с голосом в голове.

«Это клиника, – с каким-то не то смехом, не то страхом подумал я».

«– Я Ленин и теперь мы с вами, батенька, будем вместе».

– Ленин?! – произнёс я, и мне почему-то вспомнилась двацатипятирублёвка.

«– Ленин, – спокойно подтвердил голос».

«Это который… – тут перед глазами начали всплывать картины: мавзолей, памятники, улица, грамоты, флаги, снова двацатипятирублёвка…»

«– Именно, – опять вмешался в мои мысли голос, – и не только это».

«Он что, и мои мысли читает? – с ужасом подумал я».

«– И мысли, и чувства, и прочее, говорю же, мы вместе, – подтвердил голос».

– Нет, нет, – зашептал я одними губами, – это приступ, как в ресторане, это пройдёт…

Я поднялся и побрёл в сторону трамвайной остановки, мне просто необходимо добраться до дома, прилечь, выспаться и всё пройдёт.

– Ленин, Ленин, почему Ленин?.. – бормотал я по пути, а голос тем временем не умолкал и всё пытался мне что-то объяснить. Но я не слушал, не хотел ничего слышать, потому что беседовать с голосом в голове, это очень плохой знак. Очень.

На остановке скопилось много народу, впрочем, как и всегда. Люди всех возрастов и самых разных социальных статусов стояли в единой толпе и с единым желанием – поскорее забраться в трамвай.

Я влился в эту толпу и плотно сжал губы, чтобы ненароком не сказать что-нибудь вслух Ленину, который, кажется, не собирался молчать в моей голове.

Стоять пришлось минут пятнадцать, за это время желающих ехать на трамвае прибавилось в разы и вся эта разношёрстная, пёстрая толпа волновалась, колыхалась, набегала на остановку и отступала, как самое настоящее море.

Наконец подошёл трамвай уже наполовину полный пассажирами.

Толпа, как по команде ринулась к открывающимся дверям, и я вынужден был устремиться вместе со всеми. Мне даже не пришлось ничего делать, толпа просто подхватила меня и понесла внутрь. И если бы я в этот момент захотел остаться, вдруг передумал ехать, я вряд ли бы смог это сделать.

В один миг я оказался внутри трамвая со всех сторон зажатый потными телами.

Двери поползли с протяжным скрипом, утрамбовывая пассажиров, и трамвай тронулся. Ни о каких билетах даже речи не шло, я был так сильно зажат, что с трудом мог пошевелить рукой, не то, чтобы достать из кармана мелочь отсчитать и передать за билет. Хоть в этом моя совесть была чиста.

Трамвай покачивался и подпрыгивал, я покачивался и подрыгивал вместе с ним. И хотя я стоял возле самого поручня, держаться не было никакой необходимости. С левой стороны меня подпирал огромный мужик в клетчатой рубахе с руками, на которых виднелись следы тёмного машинного масла. Наверняка какой-нибудь слесарь или сталевар. Сзади мою спину надёжно держала пухлая старушка с двумя авоськами, а справа я плотно прижимался к бедру стройной девице в облегающем тоненьком платьице. За девицей стояла какая-то женщина, за ней пожилой мужчина и дальше лица сливались в единую человеческую массу.

Как раз тогда, когда я в очередной раз покачнулся вместе с толпой и прижался рукой к жаркому бедру молодой девицы, голос в мой голове вновь напомнил о себе.

«– Какая молоденькая! – сладострастно произнёс голос. Ленин, или кто бы он там ни был, явно был рад подобной ситуации. – Чего стоишь? Действуй!»

Я продолжал плотно сжимать губы, чтобы чего-нибудь не ляпнуть вслух, очень не хотелось, чтобы окружающие подумали, будто я псих. А голос между тем настаивал.

«– Не упускай момент, потом поздно будет!»

И тут я обнаружил, что голос может не только говорить, но и действовать.

Моя правая рука совершенно против моей воли вдруг шевельнулась и медленно поползла вверх по бедру девицы.

Не успел я и глазом моргнуть, как моя ладонь легла на упругие маленькие ягодицы девицы.

Честно сказать, с одной стороны я почувствовал бешеное возбуждение от всей этой ситуации, от близости молодой девицы и от ощущений в ладони, а с другой стороны я испугался и даже зажмурился, приготовившись к скандалу. Но ничего не произошло. Моя ладонь лежала на упругих тёплых ягодицах девицы, которые очень явственно прощупывались сквозь тоненькую ткань платья, а девица молчала.

«– Да будь же смелее! – голос, кажется, начинал сердиться».

Мои пальцы принялись мять и поглаживать ягодицы девицы, подушечками пальцев я нащупал края её трусиков. При этом я продолжал смотреть в окно, боясь даже мельком взглянуть на девицу, которая стояла так близко, что я чувствовал как её волосы пахнут шампунем. Набравшись смелости, и чуть скосив глаза, я заметил, что девица стоит неподвижно, вцепившись в поручень, и тоже сосредоточено смотрит в окно, при этом по её щекам разливался румянец.

Близость юного женского тела и её ягодицы под моей рукой делали своё дело, я испытывал мощное возбуждение, которое подавляло рассудок. А голос подначивал.

«– Давай, давай, не останавливайся!»

Моя рука, исследовав каждый миллиметр девичьего зада, начала потихоньку, перебирая пальцами, поднимать платье. В этот момент я испугался ещё больше, что если кто-нибудь заметит, чем я занимаюсь? Но люди стояли так плотно друг к другу, что никто не мог увидеть того, что происходит ниже груди.

Платье задралось, и я коснулся горячей ляжки в самом интимном и чувствительном месте – с внутренней стороны. Девица вздрогнула, но не произнесла ни слова, лишь задышала часто и прерывисто. Краем глаза я заметил, что губы её чуть приоткрылись, и она прижалась грудью к поручню, буквально вжалась в поручень.

Теперь моя рука поглаживала внутреннюю сторону бёдер молодой девушки, и мне уже не хотелось останавливаться. Пальцы поднимались всё выше и наконец коснулись чего-то очень влажного и тёплого. В первую секунду я испугался и чуть отдёрнул руку, но потом сообразил, что это её трусики, которые сильно намокли, тогда мои два пальца, больше между её ног не помещалось, легли прямо на влажную ткань трусиков и я стал их поглаживать.

Девица задышала как паровоз, это становилось заметно, она раскраснелась, и на её висках выступил капельки пота. Женщина, стоявшая рядом с ней, неодобрительно покосилась, но ничего не сказала.

В этот момент трамвай остановился, люди стали толкаться, но я не убрал руку, продолжая поглаживать влажные трусики девицы. Более того, совершенно осмелев и обезумев от возбуждения, я сунул руку под ткань трусиков и пальцами коснулся половых губ. Одновременно с этим трамвай тронулся, моя рука дёрнулась, и девица вдруг вся затряслась в мелких конвульсиях. Её промежность взмокла ещё больше, с неё буквально потекло, ляжки девицы вдруг сжали мою ладонь, потом отпустили, снова сжали, и так несколько раз, потом девица затихла.

В этот момент возбуждение достигло своего пика, я почувствовал мощнейшую подростковую разрядку и ещё влагу, которая горячим потоком разливалась по животу над самым лобком. И вместе с этой разрядкой я испытал нечто новое – меня будто подключили к атомной электростанции, энергия наполнила мозг миллионами киловатт. Я почувствовал себя непобедимым, неуязвимым, великаном среди лилипутов, мне казалось, что я способен сокрушить, кого угодно и сделать всё, что угодно.

Одновременно с этим волшебным мощным ощущением голос Ленина в моей голове вдруг запел:

«Отречёмся от старого мира,

Отряхнём его прах с наших ног!

Нам враждебны златые кумиры,

Ненавистен нам царский чертог.

Мы пойдём к нашим страждущим братьям,

Мы к голодному люду пойдём,

С ним пошлём мы злодеям проклятья –

На борьбу мы его поведём…»

Кажется, я вошёл в какой-то транс, потому что даже не заметил, как моя рука выскользнула из-под платья девицы и снова повисла вдоль моей правой ноги. Девица по-прежнему сжимала поручень и сосредоточенно смотрела в окно, но уже не дышала так часто и шумно, лишь её щеки всё ещё были покрыты красными пятнами.

Теперь я смотрел на неё смелее, мог даже разглядеть маленькие золотые серёжки в мочках ушей и чёрные волосы, уложенные пышной копной на голове. На вид ей было лет двадцать пять или может чуть меньше. Она смотрела прямо перед собой и, насколько я мог заметить, даже ни разу не взглянула на меня.

Поняв, что снова могу действовать собственной рукой, я тут же засунул её в карман штанов, так, на всякий случай, и огляделся. Трамвай как раз подъезжал к моей остановке, и я начал проталкиваться к выходу, спрашивая у каждого впереди стоящего:

– Вы выходите?

Добравшись до мужчины, который ответил, что тоже выходит, я встал за ним.

Трамвай остановился, дверь поползла на открытие, люди начали вываливаться наружу, и я вывалился вместе со всеми.

Выскочив из трамвая на улицу, я не удержался и воскликнул:

– Никогда! Слышишь? Больше никогда так не делай!

Мужик, выходивший передо мной, обернулся на меня с вопросительным взглядом, а какая-то старушка с морщинистым лицом шарахнулась в сторону и покачала головой:

– Что с людями делатся…тьфу ты, боже мой…

Окончательно сконфузившись, я стремительно пошёл к дому, опустив глаза и стараясь ни на кого больше не смотреть.

А в голове всё ещё звучали слова песни:

«…Вставай, поднимайся, рабочий народ!

Вставай на врага, люд голодный!

Раздайся, клич мести народной!

Вперёд, вперёд, вперёд, вперёд, вперёд!..»