Не успела осесть пыль, после уехавшей волги, как подобострастная улыбка сползла с лица бородача, и взгляд приобрёл стальной блеск с хищным оттенком.

– Чего стоишь? – бросил бородач зло. – Давай в барак, переодевайся и на отвал.

– А может, всё-таки завтра начну? – спросил я не без доли сарказма.

В следующий момент кто-то сильно врезал мне по затылку так, что аж искры из глаз посыпались, и я увидел разноцветные точки, которые закружились вокруг меня.

– А ну, пшёл! – какой-то здоровый двухметровый детина толкнул меня в спину и я чуть не упал.

Для усиления эффекта детина занёс надо мной здоровенный кулак. Выбора не оставалось, и я пошёл в барак.

Там мне выдали какие-то лохмотья, назвав их рабочей одеждой, я переоделся и почти сразу меня поручили старшему, – маленькому юркому мужику, которому на вид было лет пятьдесят, если не больше.

– Димка, – сказал мужик, протягивая покрытую грязными трещинами руку.

– Семён, – ответил я, не без содрогания пожимая протянутую ладонь. – Идём, – мужик поспешно повёл меня куда-то за бараки.

Минут через десять трудного пути, пролегавшего по развалам металлолома, насыпям щебня и прочего промышленного мусора, мы подошли к отвалу. Вернее, это мы стояли на вершине отвала, а вниз уходила бесконечная мусорка, созданная, наверное, ещё во времёна революции.

– Вот, это наше место, – показал вниз Димка, имея в виду горы какого-то металлолома, мятых коробок, поломанных деревяшек и ещё чёрт знает чего.

Я с омерзением поглядел на свалку.

– И что делать? – спросил я.

– Да, всё просто, – Димка улыбнулся, обнажая осколки гнилых зубов. – Перебираешь весь хлам, находишь что-то ценное, ну, вольфрамовый пруток там, или титановую проволоку, нитинол, в процессе поймёшь, и сдаёшь бригадиру. Идём! – Димка начал осторожно сползать по насыпи вниз.

Я оглянулся назад и увидел метрах в ста здоровенного детину-бригадира, который пристально за мной наблюдал.

«Ладно, разберёмся, – подумал я и полез вслед за Димкой».

Потянулись серые однообразные дни. Хотя нет, они не тянулись, а скорее летели, похожие одни на другой. С раннего утра мы спускались с отвала вниз, в самую гущу сваленного мусора и поднимались лишь тогда, когда насобираем достаточно ценного лома, обычно это бывало к вечеру. У всех «работников», которых скорее можно было назвать рабами был план, и кто не укладывался в этот план, тот лишался еды и выпивки, двух основных радостей здешнего быта.

Мы с Димкой, называть его так было очень странно, почти старик, а зовут Димкой, всегда выполняли план. У Димки было прямо таки нечеловеческое чутьё на все эти ценные проволочки и пластины, он словно видел сквозь кучи мусора, и в результате у нас всегда была и пища и водка. Хотя пищей называть эту непонятную вязкую смесь из макарон, гороха и каких-то тоненьких ниток, похожих на тушёнку, язык не поворачивался. В первый день я вообще отказался, есть эту баланду, но уже на следующий день голод взял своё и я ел как все, то есть с аппетитом.

Водка тоже была не водка, а какое-то бодяжное сильно разбавленное водой пойло, после которого сразу же клонило в сон. Димка утверждал, что туда подсыпают димедрол, не знаю, может быть.

Одним словом дни пролетали совершенно одинаковые, словно один день вставили в копировальную машину и она выдала целую пачку одинаковых дней. Подъём, работа, завтрака не было, затем короткий обед и снова работа до самого вечера. А вечером ужин и главное развлечение – употребление демидроловой водки.

Продукты и водку нам подвозили регулярно, примерно раз в неделю, и передавали «бригадирам», а по существу надсмотрщикам: уже знакомому мне двухметровому детине с именем Миша и прозвищем «Бульдозер», не знаю почему, и ещё двум, – Татарину и Седому, тоже довольно крупным и широким в плечах. Кстати, бригадиры не менялись, а лишь иногда кто-нибудь из них уезжал на пару дней и потом возвращался, но были только эти трое и никаких других я не видел.

Впрочем, поначалу я не сильно приглядывался к тому, как устроен этот мусорный «бизнес», я размышлял так, – мне отрабатывать всего месяц, он пролетит как один день, я и не замечу, а потом…на потом у меня уже были планы.

Спал я прямо на полу, свалив в кучу и подбив наподобие матраса различное тряпьё, так же ночевали и все остальные. Мылись мы раз в неделю в отдельном строении, которое называлось баней, но скорее походило на собачью будку, естественно, нормально помыться там не представлялось возможным, и в результате уже через неделю я обнаружил, что у меня вши. Эти бестии доставили мне немало хлопот, я чесался и ворочался, пока, наконец, не привык к постоянным укусам и не перестал обращать на них внимание.

Ленин в моей голове не умолкал ни на минуту, с самого первого дня как я попал на отвалы, он призывал меня собрать волю в кулак и бежать. Но куда бежать? Обратно домой? Там меня снова найдёт этот Павел Егорович, которого, кстати, так и звали в уголовных кругах – Паша Кабан, и тогда мой долг наверняка ещё больше вырастет. Уж лучше немного потерпеть и потом, как говорится, на свободу с чистой совестью. Вообщем я не верил Ленину, и не хотел его слушать, в конце концов, у меня собственный ум есть.

Однако не я один, по видимому, хотел отсюда сбежать. Кто-то из рабочих, доходяга по прозвищу Килька, действительно сбежал с этой адовой мусорки, но не добрался до города, его схватили. Оказывается не один только Паша-Кабан занимался подобным бизнесом. По округе было раскидано множество подобных рабских артелей, и все они зорко следили за любыми чужаками. Стоило тебе только появиться, особенно в лохмотьях, как тебя тут же хватали и возвращали туда, откуда ты сбежал, об этом, наверное, была договорённость между всеми участниками мусорного бизнеса. Так что сбежать, было только полдела, нужно было ещё добраться до города, уйти от погони, а потом, в городе, за тобой тоже могли охотиться, долг ведь оставался. Все работники, с которыми я столкнулся, оказались так или иначе должниками Паши-Кабана и соответственно бежать можно было только куда-то в другой город, но, ни денег, ни сил, ни у кого из них не было, особенно после употребления водки с димедролом.

Вообще это какая-то дикость! Конец двадцатого века и вдруг самое настоящее рабство! Да, да, именно рабство!

Когда сбежавшего Кильку привезли обратно, Бульдозер и Седой не долго думая отхватили топором ему левую кисть, затем перетянули руку жгутом и прижгли рану нагретым до красна железом. А уже на следующий день Кильку выгнали на работу. Естественно, больной калека не мог выполнять полную норму и поэтому ему не давали ни еды, ни водки. Килька продержался дней пять, а затем просто упал прямо посреди мусорки и умер. Но никто не озаботился этим, так он и остался валяться посреди мусора на радость воронам.

Это предупреждение всем нам, – бежать нельзя! Но я и не собирался слушать Ленина, который уверял, что выведет, что знает как, что уж побывал на каторге. Нет уж, лучше спокойно отработать долг и жить без волнений. Так я думал тогда.

Однако дни шли, сливались в недели, а за мной никто не приезжал, никто не говорил мне, – всё, ты отработал, свободен! Каждое утро меня гнали на работу как скотину, и самое страшное, что я стал привыкать к этому. Более того, я даже находил какое-то извращённое удовольствие в том, что искал редкие металлы, и когда находил, во мне просыпалось азартное чувство выигрыша, сравнимое, разве что, лишь с радостью золотоискателя нашедшего золотой самородок. Меня начинала затягивать вся эта рабская трясина. Не заметно, медленно, по капле, но с каждым днём я погружался в этот быт всё больше и больше.

И кто знает, может быть, я так бы и сгинул среди этих мерзких отвалов, если бы не Ленин? Он неустанно донимал меня, тыкал носом, пытался подбить на бунт.

«– Вы, что же, молодой человек, действительно полагаете, что вас отпустят? – язвительно вопрошал Ленин. – Вы весьма наивны, наивны даже больше, чем я полагал. Подумайте сами, ну зачем им вас отпускать? Вы работаете, зарабатываете огромные деньги, а обходитесь хозяевам в три копейки, и потом, если вас отпустить, то где гарантии, что вы не расскажете об этом месте в милиции?»

Упоминание милиции было сильным аргументом, и это, честно сказать, изрядно беспокоило меня. Беспокоило так, что я, стряхнув с себя всю эту свалочную дремоту и рабскую покорность, стал узнавать, как там обстоят дела с моим долгом и когда меня отпустят?

Однако на прямой вопрос о конце моей отработки, длинный как щепа Аркашка, здешний управляющий всеми делами выбившийся из бывших работников, лишь рассмеялся. А потом он мне объяснил, что я должен работать, а не задавать вопросы, Бульдозер же просто ударил меня кулаком в лицо, чуть не выбив два передних зуба. Зубы потом долго шатались.

– Ты бы их не злил, – прошептал вечером Димка, наливая в грязный треснутый стакан разбавленную водку. – Тут жизнь наша ничего не стоит, разозлишь и всё, нет тебя, а кто искать будет? Нет, лучше по хорошему…

«По хорошему» означало во всём слушаться хозяев, не перечить и не задавать вопросов, – делай, что говорят, и будь что будет.

Но такая рабская психология была не по мне, и чем больше проходило времени, тем я всё отчётливее понимал, что Ленин прав, выход отсюда лишь один – побег.

Однако побег это самая крайняя мера, а я всё ещё наделся на другой исход. Однако время летело с каждым днём всё стремительнее. Уже пожелтела листва на редких корявых деревьях, которые кое-где пробивались сквозь шлак и щебень к солнцу. Небо всё чаще наливалось свинцом, поливая землю ледяными дождями. Ночами становилось всё холоднее и нам даже разрешили топить печку. Приближалась зима, а это означало, что времени прошло гораздо больше, чем один месяц, о котором мне говорил человек-кабан, выходит, я свой долг давно отработал.

И вот однажды, улучив момент, я всё-таки умудрился подловить управляющего Аркашку и спросил прямо:

– Когда я могу уехать, ведь долг я уже давно отработал?

Аркашка даже бровью не повёл, а лишь презрительно усмехнулся:

– Кто тебе сказал, что ты отработал? Вот Павел Егорович скажет, что всё, тогда всё.

– Но…но… – я даже растерялся от такого нахальства и стоял растерянный, подыскивая возражения, – Павел Егорович сам мне сказал, что я работаю только месяц и долг отработан.

– Так это, если бы ты только работал, – Аркашка осклабился, показывая беззубый рот.

– В смысле? – спросил я.

– А проживание, а питание, а одежда, а водка? – Аркашка принялся загибать пальцы. – Это всё тоже денег стоит, так? Так.

Я смотрел на наглое худое лицо Аркашки и не знал, что ответить на это. Одежда с какой-то мусорки, спаньё в дырявом грязном бараке и еда, которую не всякая собака станет есть, оказывается, всё это стоит денег. И сколько это может стоить?

– Что тут? – послышался вдруг бас Седого, угрюмого коренастого мужика.

– Да ничего, уже всё выяснили, – Аркашка похлопал меня по плечу, – за работу.

Так я окончательно убедился, что меня отсюда не отпустят никогда, отсюда был только один выход – вперёд ногами или…. Теперь я с должным вниманием начал прислушиваться к советам Ленина.

Ленин с самого начала уверял, что побег, бунт, сопротивление, это единственный выход, но я не слушал.

Как всякий советский человек, а может быть и не только советский, я надеялся на власть пусть даже в лице Паши-кабана. В глубине души всегда остаётся надежда, что тот, кто у власти, знает как лучше, что он обо всём подумает, всё решит и выведет к свету. Но здесь, посреди гор мусора и шлака, лёжа на грязных вонючих тряпках, которые мне выделили вместо постели, я вдруг осознал, что власть имущие такие же люди как я. Что они не отличаются ни умом, ни совестью, ни даже силой, это просто люди, и как всякие люди они ошибаются, врут, и следуют лишь за собственной выгодой. Мне открылось то, что Ленин, по видимому, понял давным-давно, – нет никакого закона, закон это миф, выдумка, пугало для таких как я, законопослушных и наивных. Любые правила, это лишь мираж. О законе вспоминают тогда, когда это выгодно тем, кто у власти, или, когда тех, кто имеет власть, начинают притеснять. Вот тогда да, начинается вой, что закон это главное, что он превыше всего, но стоит только этому самому закону помешать властям, получать их выгоды и льготы, как про закон или забывают или тут же его переписывают, чтобы не мешал. Так что нет никакого закона, нет никаких правил, вернее их нет, если у тебя нет силы, заставить этим правилам следовать. Как, например, в моём случае. Что я мог сделать Паше-кабану? Ничего и, следовательно, его договорённости со мной превращались в ничто, закон не работал.

Однако это всё была философия, которая обычно всегда оторвана от практики, а мне нужно было выбираться из вполне конкретной ямы.

И первое, что я хотел сделать, это предложить Димке и всем прочим, работающим со мной «должникам», бежать, бежать куда подальше. Но Ленин меня тут же поправил.

«– Не стоит вам, батенька, всем рассказывать о своих планах и настроениях. Во-первых, среди этой массы людей наверняка есть доносчик, а может и не один, во-вторых, вас самого могут принять за провокатора, так что не стоит спешить».

«Легко вам говорить, не стоит спешить, – подумал я в ответ, – я здесь пропадаю, а там без меня Надя, мать, Миха…»

Мысль о Наде нагнала тоску и дикое желание свободы, свободы сиюминутной, немедленной, здесь и сейчас. Я захотел тут же всё бросить и бежать, бежать, куда глаза глядят и плевать, что потом меня могут найти. Но оставшаяся крупица здравого смысла всё-таки не дала мне этого сделать, видимо, не зря Ленин оказался со мной, было во мне нечто от лидера или хотя бы от политика, я умел ждать.

Я начал внимательно присматриваться к тем, с кем мне приходилось работать и по не многу, так чтобы не вызвать подозрение, начал расспрашивать Димку о прошлых побегах.

– Бывало, – кивнул Димка, щурясь на огонь, мечущийся в маленьком окошке печки-буржуйки. – Много раз отсюда хотели сбежать.

– И что, многие сбежали?

– Нет, – покачал Димка головой. – Чаще всего их свои же сдавали, стоило только с кем-нибудь поговорить о побеге и на следующий день бегуна уже тащит охрана на профилактику.

– Не понимаю, зачем своим сдавать-то? – удивился я, а в душе порадовался, что Ленин, выходит, не зря надоумил меня помалкивать.

– Ну, как зачем? – пожал плечами Димка. – Хорошее отношение от здешней власти, добавочная пайка и вообще…нечего бегать. Кто за них норму то выполнять будет? Норма то на остальных добавляется.

– Так взяли бы да все сбежали. Почему нет? – спросил я.

– Экий ты, – усмехнулся Димка. – Все… кому-то некуда бежать, кому-то и здесь хорошо. Кормят, водкой вон поят, а там, на воле, за эту водку тебе могут и шею свернуть, и башку пробить. Да ты ещё пойди, добудь её, водку-то. Нет…все не побегут, – Димка докурил длинную приплюснутую папиросу и, кинув её в огонь, поглядел на меня. – А ты никак бежать собрался?

– Не-е, – замотал я головой, – куда мне?

– Ну-ну, – Димка нахмурился.

Больше я эту тему не поднимал, боялся, что меня раскусят и отправят на профилактику, чтобы это ни значило.

Теперь я лишь внимательно наблюдал за всем, что происходило вокруг, подмечал каждую мелочь. Наблюдал не как любопытный зевака, не как гость или турист, а как тот, кто хочет бежать из тюрьмы, и не просто бежать, а бежать удачно.

А время стремительно летело, вот уже наступил декабрь, и нам приходилось выковыривать ценные железяки из-под снега. Руки ломило от холода, ноги стыли, и стоило только остановиться, как всё тело начинало замерзать, превращаясь в ледышку. Ладно хоть администрация, так я стал называть про себя Аркашку и его тупых бригадиров, выдала нам ватники и телогрейки, без них зиму не пережить, особенно целый день работая по пояс в снегу.

Ленин в моей голове продолжал вести меня, хотя, казалось бы, и так уже завёл дальше некуда, но, тем не менее, его советы для меня были единственной путеводной нитью из этого мусорного ада. Особенно после того, как он предупредил меня о доносчиках и провокаторах.

«– Вам, молодой человек, просто так не сбежать, да и шуму много поднимется, устроят облаву, ну куда вы денетесь? И вы знаете, где находитесь? Как далеко город? А кругом лес, снег, волки, – рассказывал Ленин и я понимал, что он прав».

«И что мне делать, как отсюда сбежать? – восклицал я мысленно. – Где ваша хвалёная мудрость и опытность?»

«– Чтобы удачно сбежать вам, батенька, необходимо устроить тут такой шум, чтобы стало уже не до вас, понимаете?»

«Не совсем, – вновь отвечал я мысленно. За время нахождения на отвалах я научился говорить с Лениным мысленно, чтобы исключить риск, что меня кто-то застанет беседующим с невидимым собеседником».

«– Ну, что тут не понятного? Давайте устроим небольшую революцию и тогда, всем станет не до вас, ой простите, не до нас».

«Революцию? Революцию это хорошо, – я представил как Пашу-кабана и всю его кодлу ставят к стенке и расстреливают, губы невольно дрогнули в улыбке. – Но как это сделать?»

«– А вот тут самое интересное, – обрадовался Ленин, и у меня появилось чувство, что он потирает руки, хотя рук-то у него никаких не было. – Тут важна постепенность».

По его тону я сразу понял, что быстро мне отсюда не выбраться, и что впереди ещё много-много серых безрадостных дней.

«– Первое и самое важное дело – внушить окружающим надежду, надежду на что-то лучшее, что-то ценное».

«Это типа светлого будущего?»

«– Ну, что-то вроде того, но только это должно быть что-то осязаемое, что-то близкое, что можно подержать в руках. Земля крестьянам, фабрики рабочим, это близко, а светлое будущее всё-таки нечто эфемерное, непонятное».

Я задумался, потом глянул на тех, с кем приходилось работать, они как раз приканчивали очередную бутылку, и, казалось, были всем довольны.

«Можно ли им вообще внушить какую-то идею, заставить двигаться?»

Окружающие казались сплошной серой массой, именно массой, а не людьми.

«– Увы, я давно уже понял, что в Мире возможно всё, – произнёс Ленин с каким-то оттенком грусти. – Нужно лишь умело использовать ситуацию в своих целях. Не бывает таких ситуаций, из которых нет выхода, бывает, что человек просто не может или не хочет видеть этого выхода».

«Как-то это всё слишком абстрактно. Мне-то что делать? – спросил я раздражённо».

Ленин некоторое время молчал и не отвечал на прямой вопрос, возможно, думал, если духи вообще способны думать, хотя, наверное, всё-таки могут, иначе как бы он мне советовал всё то, что советовал?

«– Нужно создать легенду, – наконец сказал Ленин».

«Легенду? – мысленно переспросил я, не скрывая сарказма».

«– Конечно! Вы сюда, батенька, угодили из-за пропавших денег так? Так. Ну, так воспользуемся этим, самая убедительная ложь это та, которая щедро замешана на правде».

В принципе с этим я был согласен, но всё ещё не мог понять каким образом это поможет мне выбраться.

«– Тут, – продолжал Ленин, – всё необходимо повернуть так, чтобы не вы призывали к бунту, а вас уговаривали восстать. Они сами должны захотеть революции!»

«Сами? – я с сомнением поглядел на выпивающих бородатых оборванцев».

«– Именно сами, непременно сами! В этом случае нет риска нарваться на доносчика».

– Зато можно попасть на провокатора, – пробормотал я вслух.

«– Вы хотите отсюда выбраться или нет? – Ленин, кажется, рассердился».

– Конечно, хочу! – снова вслух сказал я. Всё-таки мне ещё не всегда удавалось вести исключительно мысленный диалог с собеседником, который так резко отличался от меня самого.

«– Ну, тогда слушайте и не перебивайте!»

И Ленин принялся излагать план моего освобождения.