Я проснулся со смутным чувством тревоги. Вроде бы ничего не происходило, но я чувствовал – что-то не так. В воздухе, будто что-то висело, что-то вязкое, тёмное, нехорошее. То ли это была гнетущая тишина, то ли ещё что-то, но открыв глаза, я поднялся с нехорошим предчувствием.

Умывшись, я включил телевизор, и моя тревога ещё больше усилилась, – вместо привычных заседаний депутатов с их бесконечными голосованиями и обсуждениями я увидел балерин. Балерины вертелись, кружились, подпрыгивали, одним словом каждым движением демонстрировали, что наш балет лучший балет в мире. Причём по всем трём программам показывали одно и то же, кажется, это было «Лебединое озеро».

А позднее прозвучало зловещее заявление ГКЧП, которое разом перечёркивало все последние годы свободы и идеологической оттепели, все наши надежды и чаянья. Казалось, будто злая старуха протянула костлявую руку из могилы и тянет страну назад, в прошлое, под железный занавес.

Естественно я сразу бросился к Михе. Миха оказался взволнован ещё больше моего, но это и понятно, ему было что терять, – его коммерческие палатки на барахолке. А чуть позже к нам подтянулся и Костян, бледный и встревоженный.

В тот день я, наверное, не видел ни одного радостного лица, ни одного довольного человека, даже моя мать, не принимающая и не понимающая толком новых веяний перестройки и та, волновалась и считала, что происходит нечто плохое.

Город вовсю заговорил о Ельцине, о новой власти, о противостоянии, о борьбе за свободу, гласность, демократию, люди волновались и жарко спорили, всем хотелось сохранить новую свободную жизнь. Правда глава нашей городской администрации, по слухам, отправил телеграмму в поддержку ГКЧП и введения чрезвычайного положения.

Однако кроме тревожных новостей из Москвы, лебединого озера по телевидению и непонятных слухов в городе всё оставалось по прежнему. Ни милиции на улицах, ни солдат, заводы работали как обычно, магазины оставались открытыми, транспорт возил пассажиров. И это отчасти успокаивало, уменьшало общую тревогу, всё происходило где-то в Москве, далеко от нас и нас никак не касалось. Во всяком случае, меня-то уж точно.

Ленин в моей голове сильно волновался по этому поводу, однако я не мог понять причин его тревоги, чтобы там ни происходило, как это касается меня? Но тревога Ленина каким-то образом передавалась и мне, меня не покидало чувство, что я как-то причастен ко всему этому перевороту, словно я что-то забыл и никак не могу вспомнить, что-то очень важное.

Немного оправившись от шока, я решил для себя, что ГКЧП меня никак не касается, да и вряд ли коснётся, поэтому я отправился к Наде. Через час мы вместе с ней, наплевав на всю эту политику, на электричке уехали за город.

Погода стояла замечательная, сквозь мохнатые ели и зелёные шумливые березки, солнечные лучи подсвечивали тропинку, создавая ощущение чего-то величественного и торжественного. Мы будто шли по храму, храму природы, и разговаривали.

Надя говорила что-то о своих подругах по обучению, я же ей поддакивал и иногда переспрашивал, хотя в тот момент мне просто хотелось молча идти, вот так под кронами вековых деревьев, куда-то вдаль и молчать.

Только когда мы вышли к большому блестящему озеру и уселись на берегу, Надя вдруг спросила:

– Думаешь, всё отменят?

И в этом её вопросе были все тревоги и страхи нашего поколения и поколения перед нами. Мы не хотели отмены, наоборот, все хотели перемен, хотели свободы, гласности, глотка самостоятельности. А ещё мы хотели грязи, да той самой грязи, которая была запрещена, которой было нигде не найти, нас тянуло в грязь. Вот почему мы слушали «Мальчишник», «Сектор газа» и даже «Красную плесень». Мы купались в грязи, наслаждались грязью, не могли без неё жить. Всё это, наверное, потому, что эта грязь, распутство, низость, грубость, были отрицанием прежних идеалов. Мы словно отсекали пуповину, только так можно было показать свою самостоятельность, способность самим выбирать, что слушать, кого любить, о чём читать.

– Может быть, – пожал я плечами и поглядел на блестящую гладь озера. – Хотя вряд ли, думаю, нас уже не остановить.

Да, именно так я и сказал – нас уже не остановить.

– Хорошо, – ответила Надя и бросила камешек в воду.

Камешек с плеском бултыхнулся, и по поверхности озера разбежались круги.

Я смотрел на подругу, и она казалась мне самой прекрасной, самой женственной, самой красивой на свете, мне казалось, что не обладать ею, не держать её в своих руках – преступление.

– Надя… – прошептал я.

– Что? – Надя хотела глянуть на меня, но я уже подобрался к ней так близко, что наши губы встретились и мы слились в поцелуе.

Мои руки тут же прошлись по её упругим торчащим грудям, а потом спустились на бёдра.

Мы занимались этим на берегу озера. Пока вся страна сходила с ума от неопределённости, пока советские ещё люди смотрели «Лебединое озеро», мы погружались друг в друга, сливались друг с другом, терялись где-то в бесконечности. А над озером неслась песня, исполненная нашими подстёгиваемыми страстью голосами:

Отречемся от старого мира,

Отряхнем его прах с наших ног.

Нам не нужно златого кумира,

Ненавистен нам царский чертог!

Этот приём, пение во время сексуальных утех мне очень полюбился, потому что после него я чувствовал в себе не только силу, но видел всё так ясно, будто вышел из тумана на открытое пространство.

Благодаря такому прозрению я чётко определил своё ближайшее будущее и был уверен, что смогу достигнуть всего чего хочу. Поэтому я не волновался, и даже появление ГКЧП меня мало взволновало. При любой власти я всегда окажусь наверху, хвала Ленину с его опытом и революционными песнями!

В город мы вернулись ближе к вечеру. Я проводил Надю и отправился прямиком к Михе, вот уж кто наверняка держит руку на пульсе и в курсе всех последних событий.

– Ну, ты где бродишь? – Миха походил на взъерошенного рыжего воробья. – Тут такое творится.

– Что случилось? – оставаясь всё ещё под впечатлением нашей недавней встречи с Надей, я был невозмутим.

– Как что? Как что? Переворот! Москва бунтует, говорят там танки уже! – Миха смотрел испуганно. – Объявили что бы мы все дали отпор…

– Кому, тем или этим? – я ощущал какое-то приятное наслаждение от своего спокойствия и поэтому даже немного потешался над нервозностью друга.

– Конечно, этим «гэкачепистам», или ты что?.. – Миха взглянул подозрительно. – За них?

– Скажешь тоже, – рассмеялся я, – думаешь, я смогу обойтись без современной музыки и шмоток? Нет, назад дороги нет, мы с тобой уже отравлены Западом, – я похлопал Миху по плечу.

– Но переворот? – не успокаивался Миха.

– Ерунда, – махнул я рукой. – Ничего не будет, забудь. Всё, баста! Алес прежней жизни.

Моя голова была чистая и свежая, потому я совершено ясно осознавал, что назад у страны дороги нет, более того, я вполне отчётливо видел собственную судьбу и, что важнее всего, понимал, как мне действовать сейчас, чем заниматься и куда идти. В результате я сохранял полное спокойствие, внутри и снаружи. Моя уверенность и спокойствие, видимо, оказало на Миху положительное действие, он улыбнулся.

– Ну, так чё, выпьем?

– Давай, – кивнул я, и мы напились так, что даже не помнили, как прошло двадцатое августа.

Двадцать первого мы слегка похмелились и плавно, под разговоры о будущем, о наших планах и свершениях, после всего этого ГКЧП, перешли в двадцать второе августа, когда объявили, что гэкачеписты арестованы, что демократия победила и что теперь США нам друг, товарищ и брат.

Мы радовались, радовались искренне.

– Ну, что я тебе говорил! Понял, да! Назад дороги нет! – почти кричал я в лицо Михе. Тот хлопал ресницами и смотрел растеряно, но с радостным блеском в глазах.

Миха предложил отметить это дело, но я категорически отказался, это было уже слишком, мы и так почти три дня «отмечали», так и спиться недолго, а у меня ещё были планы на эту жизнь. Впрочем, пьянство, возможно, помогло мне избежать больших неприятностей. Дело в том, что проклятый Ленин в моей голове, как только началась вся эта заваруха с ГКЧП, порывался сорваться, всё бросить и отправиться в Москву. И если бы я не напился, кто знает, может быть ему удалось бы затащить меня в столицу, а там…там и пропасть недолго. Но, слава богу, Ленин не мог настолько сильно управлять моими мыслями и телом, да и вообще за последнее время, как мне показалось, его влияние на меня снизилось, я уже и не помню, когда он мог управлять моей рукой, как тогда, в самый первый раз. Моё сознание определённо побеждало чужеродный разум и это радовало.

От Михи я, конечно, отправился к Наде, мне не терпелось разделить с ней общую радость, да и, чего греха таить, я просто соскучился по её нежному молодому телу.

Вокруг я видел лишь радостные, довольные лица, ощущение победы и праздничности не покидало улицы города. Впрочем, эту радость разделяли не все, по городу быстро распространился слух, что наш глава администрации покончил с собой. Когда ГКЧП объявило о захвате власти, он отправил им поздравительную телеграмму и теперь, видимо, опасался ареста. Что ж он поставил не на тех, и за это пришлось платить. Хотя, если бы он знал, как всё пойдёт дальше, то возможно, не стал бы стреляться, или вешаться, или как он там покончил с собой.

Времена тотальной слежки и доносов прошли, наступала эра свободы.

С Надей я провёл ещё несколько дней и таким образом все эти ужасные события, когда величайшая страна, можно сказать империя, рушилась, дробилась и разваливалась, прошли для меня почти незаметно. Я даже забыл о своей прежней работе и о долге, который всё ещё числился за мной. Да что там долг я даже забыл о том интеллигентном вымогателе, да и кто вообще помнит о таком, когда вокруг всё рушится, устои, законы, и целые партии? Даже величайшая партия мира – КПСС, приказала долго жить, какие уж тут долги?

Но прежняя жизнь напомнила мне о себе самым неожиданным и болезненным способом.

Кажется, это было первое сентября, да, скорее всего, потому что по улицам шли толпы нарядных детей с огромными букетами. А может быть и второе сентября потому что, вроде бы, первое это было воскресенье. Ну, не важно.

Первого сентября или второго я вышел из дома с точным планом дальнейших действий и сразу же окунулся в праздничную атмосферу. Десятки детей в сопровождении родителей, – мальчики в тёмно синих пиджаках и брюках, девочки в тёмно коричневых платьях с белыми кружевными передниками, – стекались к ближайшим школам, как верующие устремляются в церковь на религиозный праздник.

Надо сказать эта атмосфера, атмосфера всеобщего праздника всегда положительно действовала на меня, будь это первое сентября, первое мая, девятое мая или новый год, без разницы, сам факт всеобщего веселья поднимал мне настроение, воодушевлял и вдохновлял на свершения. Поэтому выйдя из подъезда, я твёрдо был уверен, что сегодня у меня всё получится, и я наконец-то начну вставать на ноги, сколько можно болтаться без дела?

Проходя по двору в приподнятом настроении, я даже не обратил внимания на чёрную волгу с наглухо затонированными стёклами, которая медленно тронулась в моём направлении. В последнее время у нас во дворе всё больше появлялось частных машин, до этого, то есть до перестройки, стояла лишь одна машина, а теперь их стояло штук по пять. Впрочем, следить за чужими машинами мне совсем не хотелось.

Когда я начал выходить из двора и совсем уже собирался пересечь проезжую часть, чёрная волга резко газанула и перегородила мне дорогу. Из машины выскочили два крепких парня с почти лысыми головами, это выглядело странно. Большинство мужчин носили волосы средней длинны, а молодежь так и вовсе предпочитала длинные волосы, за что у многих бывали проблемы в учебных заведениях. А эти парни, словно солдаты, бритые, коренастые с точными резкими движениями.

– Садись, – сказал один из парней и показал на раскрытую дверь волги.

Раньше возможно я бы насмерть испугался и попытался удрать от них, почему я этого не сделал? Но с некоторых пор я обрёл ощущение собственной внутренней силы, вместе с которым ко мне пришло чувство собственной значимости. Бояться, прятаться, а тем более убегать, казалось мне ниже собственного достоинства.

– Ага, щас, – ответил я и попытался обойти парней.

– Куда? – этот же парень, который предлагал мне сесть в волгу схватил меня за грудки и я ощутил на себе его крепкие цепкие пальцы.

Я растеряно оглядывался, всё ещё решая – позорно кричать «помогите» или нет? Впрочем, я сильно сомневался, что моё «помогите» мне поможет, кто мне станет помогать?

– Остынь, костыль, – вмешался второй, ещё более крупный парень. Этот второй поглядел на меня и улыбнулся. – Всё путём, не кексуй, с тобой поговорить хотят.

Я скосил глаза на волгу.

– Кто?

– Люди, – всё также улыбаясь, ответил второй, Костыль тем временем выпустил меня из своих лап и я почувствовал облегчение.

– Люди? – переспросил я.

– Да, – просто кивнул второй.

Я, осторожно оглядываясь на двух верзил, подошёл к волге и заглянул внутрь.

Внутри сидел человек похожий на кабана, толстый живот, пухлые чуть вывернутые наружу губы, массивная голова и маленькие кабаньи глазки создавали впечатление, что это самый настоящий кабан, который зачем-то нацепил на себя пиджак и сел в автомобиль.

Человек-кабан похлопывал пухлой ладошкой по сиденью, приглашая сесть к нему в машину.

«Не вздумай! – крикнул в моей голове Ленин. – Лучше беги от них, беги куда подальше».

Я и сам чувствовал опасность своего положения, но моя гордость, осознание собственной внутренней силы и ясности ума не позволяли мне бежать, как зайцу. Я оглянулся на громил, вздохнул, и полез внутрь. Вероятно, в тот момент я надеялся переиграть этого человека-кабана, подчинить своей воле и тем доказать самому себе, своё собственное величие. И я действительно верил, что могу это сделать. Возможно, это даже бы получилось, если бы человек-кабан начал мне угрожать, запугивать или как-то попытался надавить.

Но человек-кабан улыбнулся своими пухлыми губами и сощурил кабаньи глазки.

– Вот и славно, – проговорил он, – люди всегда могут между собой договориться. Ведь верно?

– Ну, да, – я неопределённо повёл плечами, – наверно.

– Скажу прямо, ты нам должен, ты мне должен, – при этих словах маленькие глазки человека-кабана блеснули и будто бы даже слегка выкатились наружу, как две линзы телескопа.

Видимо, на моём лице отразилось удивление, потому что человек-кабан по-поросячьи взвизгнул и продолжил:

– Твой долг райпищеторг продал мне, так что теперь, нам нужно договариваться. Не волнуйся, я знаю, что денег у тебя нет, – человек-кабан приподнял ладошку, будто останавливая мои возражения, и снисходительно улыбнулся. – Но ведь это не главное, правильно? У кого есть деньги? Да ни у кого, и потом, деньги это вовсе не главное, главное, что на них можно купить, – человек-кабан расхохотался противным низким смехом. Вероятно, ему нравилось строить из себя философа.

В этот момент два бугая, что оставались снаружи, вдруг сели в машину, один уселся за руль, а второй к нам на заднее сиденье и я оказался зажатым с двух сторон. С одной стороны сидел человек-кабан, который так и не представился, а с другой стороны здоровый парень с бритой головой.

Я понял, что попал и выбираться теперь можно лишь одним способом – с помощью «человеческой магии».

Я даже уже открыл рот, чтобы начать своё воздействие на неожиданных визитёров, но человек-кабан, будто угадал, что я собираюсь делать.

– Не стоит, – сказал он и положил свою тяжёлую ладонь на моё плечо. – У меня есть к тебе предложение.

– К-какое, – растеряно пробормотал я.

– Всё просто, у меня есть небольшое предприятие по сбору редких металлов и сплавов, ты на нём отработаешь месяц и всё, никто ничего никому не должен, а может ещё и заработаешь, ну как, идёт?

Я усилено пытался соображать, но мысли не слушались и разбегались. Ленин, чёрт бы его побрал, теперь молчал, он всегда молчал в самые ответственные моменты. Собственно у меня и выхода-то не было, из машины мне было не вырваться, а если я откажусь, как они поступят?

Человек-кабан словно опять угадал мои мысли.

– Ну, а если ты не согласен, твоё дело, конечно, но тогда будь добр верни весь долг через неделю или дальше пойдёт счетчик.

– Счётчик? Какой счётчик? – не понял я.

– А очень хороший счётчик, – губы кабана расплылись в мерзкой улыбке, два бритоголовых парня загоготали, как кони. – За каждый день просрочки будешь платить тысячу рублей плюсом к твоему долгу.

– Тысячу рублей? – я даже представить не мог такой суммы.

– Ну, так как, отработаешь или на счётчик?

Похоже, выбора у меня не оставалось.

– Отработаю, – кивнул я.

– Вот и ладненько, – оживился человек-кабан, – поехали.

– Сейчас? – я испугано поглядел за окно автомобиля.

– А чего тянуть? Быстрее начнёшь, быстрее закончишь, поехали, – и чёрная волга с тонированными стёклами тронулась, сначала тихонько, а затем покатилась всё быстрее навстречу моей новой работе.

Мы ехали, наверное, целый час, мои спутники угрюмо молчали, даже якобы разговорчивый человек-кабан, вдруг замолчал, словно выдохся, и сидел, отвернувшись к окну.

За окном пробегали разнообразные пейзажи, вначале городские, а чуть позднее пригородные, – частные дома, частые перелески, брошенные колхозные поля.

Затем и эти признаки человеческой деятельности исчезли, остались лишь деревья, бесконечные ряды деревьев, которые лишь иногда словно раздвигались небольшими полянами.

– Куда мы едем? – спросил я не в силах скрыть тревогу в голосе.

– На работу, я ж говорил, – человек-кабан равнодушно пожал плечами. – Да ты не кексуй, – вдруг оживился он и подмигнул, – всё будет пучком.

Это его оживление немного успокоило меня и я продолжил молча наблюдать через плечо бугая как за окном пролетают затемнённые тонировкой лесные пейзажи.

Вскоре лес закончился, будто оборвался, появились следы промышленной деятельности, – остов какого-то грузовика весь прогнивший и разворочанный, какие-то ржавые металлические фермы, дырявые бочки, полуразрушенные кирпичные стены. А затем пошли какие-то огромные до самого горизонта отвалы не то шлака, не то щебня. Машина тряслась, подпрыгивая на ухабах, и начала медленно карабкаться на гору. Когда мы поднялись, судя по всему на очень большую гору, за окном стали мелькать люди в сторожевых будках, они не останавливали нас, а лишь провожали угрюмыми подозрительным взглядами.

– Ну вот, почти приехали, – весело сказал человек-кабан, – не ссы. Он вновь потрепал меня по плечу, но в его глазах не было, ни радости, ни дружеских чувств, глаза оставались холодными и пустыми.

Машина несколько раз поворачивала, то вправо, то влево, а затем въехала на территорию, огороженную высоким бетонным забором, щедро покрытым сверху колючей проволокой.

Человек-кабан, кряхтя, выбрался из волги, бугай справа последовал его примеру, мне ничего не оставалось, как сделать то же самое.

Воздух казался раскалённым и каким-то…пыльным, в нём чувствовалась непонятная примесь, уже через минуту у меня на зубах заскрипел песок. Вокруг стояли бараки, чёрные гнилые, кое-где подпёртые с наружи досками, а возле бараков собирались люди. В основном это были грязные бородатые личности, тощие загорелые и в лохмотьях. Мне они показались бездомными или бродягами.

«Может это какие-то бродяги, – подумал я, продолжая оглядываться по сторонам».

Тем временем к человеку-кабану на полусогнутых подбежал бородатый мужичок. Тощий как спичка, но высокий, с длинными жилистыми руками, покрытыми тугими как проволока венами.

– Доброго времечка Павел Егорович, – прощебетал мужичок и, как мне показалось, почтительно склонился.

– Ладно, – лениво махнул человек-кабан или, если верить худому бородачу, Павел Егорович, – принимай нового работягу, объяснишь ему, что и как, а мне некогда.

– Что же, даже на чай не останетесь? – длинный, кажется, немного расстроился.

– Некогда тебе говорят, в другой раз, – и человек-кабан полез обратно в машину.

За ним полез обратно и бритоголовый. Тонированная волга пару раз газанула, а потом, сорвавшись с места, понеслась вон отсюда, оставив мне на память лишь большущее облако пыли.

Я оставался один на один со всеми этими бородатыми личностями, с которыми, видимо, мне предстояло отработать целый месяц.

В этот момент я даже не думал о матери, которая не знала, что я устроился на новую работу. Не вспоминал о Наде, которая, то же не имела никакого понятия, где я и что со мной. Я даже не озаботился тем, чтобы как-то сообщить им о себе, мне казалось всё просто и быстро, – месяц отработаю, и домой.

Что такого? Никто и не заметит.