Капитан милиции Полякова сказала мне:
— Если будете писать об этой истории, я очень прошу соблюдать два условия.
— Какие?
— Первое, не называйте подлинных имен главных действующих лиц. Понимаете, они столько пережили… Широкая огласка причинит им боль. Зачем?
Я согласилась не называть. Кроме одного — самого капитана милиции.
— Ну, если это необходимо… Только, пожалуйста, не делайте из меня героиню. Ведь речь идет о наших повседневных, будничных делах. А то мне будет неприятно и главное — стыдно перед товарищами, у которых куда больше действительных заслуг.
— Это и есть второе условие?
— Да. С дополнением: не надо приводить никаких биографических данных. И портретных, вроде: «У нее были большие серые глаза и светлые волосы». Согласитесь, что для читателей несущественно, какие глаза у женщины-милиционера, брюнетка она или блондинка.
Скрепя сердце пришлось принять и это условие.
Стадион бушевал. На его поле, по зеркальному льду, под лучами прожекторов летела, как на крыльях, белокурая девушка.
— Ли-да! Ли-да! — ободряюще и восхищенно неслось с трибун. Казалось, среди тысяч зрителей, собравшихся на стадионе, не было ни одного равнодушного.
— Вы уходите?
Полковник милиции не мог скрыть удивления, увидев, что его соседка по трибуне — высокая девушка в меховой шубке — и ее отец, старый знакомый полковника, инженер Николаев, вдруг, не дождавшись конца забега, поднялись с места и стали пробираться к выходу.
— К сожалению, — ответил Николаев, — у Светы голова разболелась.
Девушка резко обернулась:
— Ты можешь остаться. И не надо выдумывать причин. Голова у меня не болит. Просто мне не интересно.
— Света! — укоризненно произнес отец.
Полковник никогда еще не видел его таким растерянным и подавленным. «Бывает же, — подумал он, пожимая на прощанье руку Николаеву. — Крупный специалист, умнейшая голова, уважаемый в городе человек, и так расстраивается из-за капризной девчонки».
И, как будто читая эти мысли, Николаев доверительно сказал:
— Света — хорошая девочка. Просто в последнее время почему-то разучилась радоваться.
Тронутый его внезапной откровенностью, полковник заметил:
— Право, не стоит волноваться. Сам отец и могу поделиться опытом: именно в таком возрасте начинаются разные девичьи тайны.
Он и предположить не мог, что вскоре девичьей тайной Светы придется заниматься милиции. А возвратить радость Светлане и ее родителям окажется вовсе не простым делом даже для такого опытного специалиста, как Лидия Алексеевна Полякова, сотрудник областного управления охраны общественного порядка.
Желтая, из рыхлой оберточной бумаги папка с затейливым орнаментом и жирными, типографским способом оттиснутыми словами: «Дело № …».
Лидия Алексеевна проставила недостающий номер и крупным разборчивым почерком написала: «Материалы по заявлению Гладковой Анфисы Федоровны о розыске ее дочери Гладковой Натальи 1947 года рождения».
Затем склонилась над чистым листом разграфленной бумаги. К завтрашнему утру надо составить план оперативных мероприятий по розыску девочки. Конечно, в ходе работы этот план будет обрастать поправками, дополнениями. А пока отправным документом, на основе которого строится схема розыска, служит вот это заявление Анфисы Гладковой и ее показания — сумбурные, противоречивые показания истеричной и озлобленной женщины. Прочитав заявление, один из сослуживцев Поляковой сказал:
— Похоже, обыкновенный шантаж. От такой всего ждать можно: огни и воды прошла.
Однако за двадцать с лишним лет работы в милиции Полякова научилась не поддаваться первому впечатлению и не делать скоропалительных выводов. Да, просительница не могла возбудить к себе уважение и симпатию. Но разве врач, к которому приходит за помощью больной человек, руководствуется чувством симпатии или антипатии? А у работника милиции в этом отношении очень много общего с врачом. Люди несут ему свое горе и боль так же, как несут ее врачу.
…Перед Лидией Алексеевной сидела высокая, худая, темноволосая женщина. Женщина, у которой в прошлом было два имени, три фамилии, четыре судимости за кражи.
Она росла с отцом, с матерью, семья не испытывала особых потерь и лишений, и первое преступление Анфисы вовсе не обусловливалось стечением каких-то драматических обстоятельств.
Еще шла война. Еще дрались и умирали в последних боях с гитлеровцами под Берлином и на берегах Дуная сверстники Анфисы. Еще в промерзших корпусах уральских заводов, рядом со взрослыми, делали снаряды вчерашние девочки — семиклассницы. Анфиса не захотела работать.
— Молодая была. Хотелось красиво пожить, погулять…
Так через долгие годы объясняет она свое первое падение. За первым последовало второе…
Закон был к ней милостив. Судьи щадили ее молодость. Из заключения ее освобождали досрочно в надежде на то, что труд исправит человека. Но Анфиса не хотела трудиться. И вот снова — преступление, суд. Находясь в заключении, она однажды почувствовала, что станет матерью.
Ей было 20 лет. Время весеннего расцвета человека, время возвышенной любви.
— Ничего такого не было, — говорит она с вызовом.
На вопрос об отце ребенка:
— Не помню. Не один у меня был. Наташу записали Григорьевной…
И опять советский закон повернулся к ней своей глубоко человечной стороной — ее снова освободили досрочно. Она вернулась в родной дом. Она могла зажить новой, трудовой жизнью, воспитывать дочь. А она бросила ее на произвол судьбы.
— Что же вас заставило сделать это? — спрашивает следователь.
— Потянуло на старое… Мама лежала в больнице, а мы с Валькой решили податься на Волгу. Валька — подружка была моя. Она-то и предложила: «Давай, говорит, я отнесу Наташку в детский дом, скажу, что в парке нашла». И отнесла. Под одеяльце я положила записку, где указала, что девочку зовут Наталья Григорьевна Гладкова.
— Когда мы освободились от Наташи (Анфиса так и сказала — «освободились»), мы с Валькой на другой же день уехали московским поездом под чужими именами. Уехали, обокрав родного дядю. Нас задержали в Сызрани. Потом опять был суд.
— Но наказание вам могло быть смягчено, если бы вы сказали, что у вас есть ребенок. Почему вы не воспользовались этим? — спрашивает Лидия Алексеевна.
— Тогда я не хотела ребенка…
И тогда, и много лет спустя, когда Анфиса уже жила и работала, «как все», ни разу не попыталась она даже узнать, жива ли ее девочка? Что же заставляет теперь эту женщину добиваться почти невозможного — отыскать дочь, брошенную 15 лет назад семимесячным ребенком? Что это — позднее раскаяние? Угрызения совести? Или властно заявило о себе проснувшееся, наконец, материнское чувство?
Лидия Алексеевна расспрашивала Анфису и испытывала острую жалость к этой озлобленной женщине, которая сама изуродовала, исковеркала свою судьбу, хуже злого врага.
— Мы сделаем все, чтобы помочь вам, постараемся найти вашу дочь, — мягко сказала Полякова и удивилась недоброй усмешке посетительницы.
— Спасибо за помощь. Уж если на то пошло, я сама ее нашла. Вы только помогите вернуть ее. Правда, сейчас у нее другое имя. Да разве я родную дочь не узнаю? У инженера Николаева она на воспитании. Я и адресок могу точный дать.
…Лидия Алексеевна быстро-быстро писала, набрасывая план оперативных мероприятий по заявлению Анфисы Гладковой.
«1. Опросить мать и отца Гладковой, а также Валентину Зыкову, с которой Гладкова находилась в заключении.
2. Проверить наличие архивного дела в народном суде и архивных материалов в облоно, гороно, в детских домах города на Наташу Гладкову и Светлану Николаеву.
3. Пригласить на беседу бывшую заведующую Домом ребенка».
План разрастался…
Света росла ласковой, красивой, но немного замкнутой девочкой. Родители в ней души не чаяли, ни в чем ей не отказывали и, как это часто бывает, когда в семье один ребенок, баловали сверх меры. То, что девочка сторонилась общества, сверстников, что у нее не было подруг, вначале не очень их беспокоило. Мать девочки, Мария Васильевна, даже радовалась:
— Чем дальше от улицы — тем лучше.
Мария Васильевна не хотела себе признаться, что просто боится, как бы Светлана, общаясь с соседними ребятишками, не узнала, что она не родная, а приемная дочь Николаевых. Она не знала, что нашлись «добрые люди», отнюдь не «уличные» девчонки и мальчишки, а вполне взрослые дяди и тети, которые давно уже сказали девочке, что она «приемыш».
«Добрые люди» вовсе не задумывались над тем, по какому праву и зачем они это делают. Их не интересовали последствия. И совесть не мучила. И если бы кто-нибудь сказал им, что подло и жестоко наносить рану ребенку — они бы, пожалуй, даже удивились: помилуйте, у них и в уме того не было. Просто — «открыли Свете глаза».
— Не я, так другие это сделали бы, — простодушно объясняла впоследствии капитану Поляковой соседка Николаевых Анна Степанцова, которая считает себя искренним другом семьи Николаевых.
Именно от нее Анфиса впервые узнала о «приемыше» Николаевых и услышала совет:
— А ты посмелее, посмелее действуй. Не имеют права родную дочь не отдать матери.
…С некоторых пор Света Николаева, выходя после уроков из школы, неизменно встречала на улице высокую, закутанную в пуховый платок, худую, черноволосую женщину. Вначале она не придавала значения этим встречам. Потом несказанно удивилась, увидев, что женщина неотступно, как тень, следовала за ней до самого дома. И это повторялось не день и не два. Девушка стала рассеянной на уроках, нервной и раздражительной с товарищами-десятиклассниками, грубой с родителями.
«Что ей надо от меня?» — думала она.
— Уж не заболела ли ты, девочка? — с тревогой спрашивала Мария Васильевна, замечая, что дочь во время обеда не притронулась к тарелке.
— Я здорова, — неизменно отвечала Светлана и уходила в свою комнату.
Вечером возвращался с работы Иван Николаевич. Дома было так тихо и безрадостно, как будто в нем поселился тяжело больной.
— Сходил бы ты со Светой в театр или на стадион, — говорила мужу Мария Васильевна. — Девочке уже 16 лет, ей надо развлечься, а у тебя только дела и дела.
Отец брал билеты, но в театре, как и на стадионе, Светлана оставалась равнодушной и безучастной.
— О чем ты думаешь, Светик? — с тревогой спрашивал он.
— Это что — контроль над мыслями? — В тоне — нарочитая, не скрываемая дерзость.
Отец отступал. Думал:
«Может, и в самом деле появилась у Светы сердечная тайна, которой она с нами не хочет делиться».
Родители и не подозревали, что эта тайна имела к ним непосредственное отношение, что скрытность и недоверие Светланы были результатом, своеобразной «платой» за их родительские ошибки.
Принимаясь за дело о розыске Наташи Гладковой, капитан милиции Полякова прежде всего решила обратиться к документам. Какая мать не помнит дня рождения первенца! Анфиса не помнила. «Зимой дело было. За окном — снег и мороз». Но установить дату рождения девочки не составляло трудности, поскольку было точно известно место рождения. Вскоре пришло свидетельство о рождении. Оно гласило: «Наташа Гладкова родилась 19 января 1947 года. Мать — Гладкова Анфиса Федоровна. В графе «Отец» — прочерк. В графе «Род занятий» против фамилии матери — «В заключении».
Но дальше ни в каких документах девочка не значилась.
На запрос милиции — проверить, не воспитывалась ли в детских домах Челябинска и области Наташа Гладкова, пришел однотипный ответ из областного и городского отделов народного образования: «Не числилась», «Не числится».
Справка из государственного архива загса: «Актовой записи о смерти или усыновлении не имеется».
— Девочка была сдана в первый дом ребенка, — утверждала Анфиса.
Казалось, адрес был указан точно. Но книги учета детей этого дома за 1947 год не сохранилось, да и сам дом ребенка впоследствии был расформирован, а его воспитанники оказались в других детских учреждениях области.
Не довольствуясь ответами органов народного образования, Полякова писала письма-запросы в другие города области. Она лично обошла все детские дома областного центра, подняла книги учета и движения их воспитанников, постановления исполкомов местных Советов об усыновлении детей за 15 лет. Но Наташи Гладковой нигде не значилось.
Несколько раз, отправляясь в детский дом или в архив, Полякова брала с собой Анфису. «Ей это будет полезно», — размышляла Лидия Алексеевна. Анфиса шла без особого интереса. Она по-прежнему держалась отчужденно. Казалось, на нее не производят никакого впечатления ни трепетно настороженные взгляды воспитанников детских домов, ни колючие вопросы их воспитателей:
— Где же вы, мамаша, были целых 15 лет?
— Где была — там нет, — огрызалась Анфиса.
Ей хотелось оправдаться, но она знала, что в глазах этих женщин — врачей, нянь, воспитателей, многие из которых были ее сверстницами, ей нет и не будет оправдания. Она старалась держаться подчеркнуто безучастно, но невольно съеживалась, когда кто-нибудь из них заговаривал с ней. А однажды молоденькая воспитательница, почти девочка, спросила ее:
— Вы потеряли дочку во время бомбежки? — и доверчиво продолжала: — Мама Катя говорила, что нас тоже бомбили, когда везли по Ладожскому озеру. Мама Катя сопровождала нас и была потом нянечкой в нашем интернате. А моя родная мама умерла от голода в Ленинграде во время блокады. Она работала на Кировском…
Девушка рассказывала это без всякой задней мысли. Но Анфисе и тут слышался укор: та, ленинградка, погибла от голода, чтобы осталась жива ее дочь, а ты всю жизнь старалась жить только для себя и даже своего ребенка растить не пожелала.
В другой раз, во время очередного посещения детского дома произошла сцена, от которой, как потом не раз говорила Анфиса, у нее «все сердце перевернулось».
В кабинет директора детского дома, где Лидия Алексеевна листала очередную книгу движения воспитанников, а Анфиса с каменно-безучастным лицом сидела рядом, вбежала беленькая, светловолосая девочка лет пяти. Она остановилась на пороге, посмотрела на обеих женщин и вдруг со всех ног бросилась к Анфисе.
— Мама! Моя мама! — кричала она, обхватив ручонками шею женщины и прижимаясь к ней всем тельцем. — Мама!
Анфиса растерялась. Щеки покрылись пятнами румянца. Платок с плеч упал на пол, она не заметила. Неумело ласкала девочку, а та все крепче прижималась к ее груди, повторяя: «Мама, моя мама!»
Прибежала расстроенная нянечка.
— Вы уж не говорите директору, что так случилось. А разве уследишь? Все они здесь ждут, что когда-нибудь придет мама. Даже самые маленькие. А вы уж, — обратилась она к Анфисе, — в следующий раз, если придете, постарайтесь не показываться Леночке. Зачем напрасно терзать ребенка?
В тот день, возвращаясь домой, Анфиса мечтательно говорила:
— Если не найду Наташу, возьму себе эту, беленькую. Как по-вашему, Лидия Алексеевна, дадут мне ее на воспитание?
— Не знаю, — откровенно призналась Полякова. — Это ведь исполком решает.
— Не дадут, я знаю. Биография не та… — Голос Анфисы вновь стал злым и раздраженным. — А мне и не надо. У меня своя дочь есть. И искать ее не надо. Я давно ее сама нашла. И я удивляюсь вам, Лидия Алексеевна, зачем вы зря время тратите?..
Между тем капитан милиции Полякова не теряла ни одного дня. Она уже располагала достаточными материалами, чтобы утверждать: нет, Светлана Николаева не могла быть дочерью Анфисы. Придет время, и она сама убедится в этом. Главное — надо найти Наташу.
Она опросила десятки людей, которые могли пролить хоть какой-то свет на судьбу ребенка: мать и отца, соседей Анфисы, подруг, женщин, бывших одновременно с ней в заключении, работников суда и органов народного здравоохранения. Но одни вообще ничего не знали, память других о крошечном существе обрывалась где-то за далью 15 лет. Даже мать не могла вспомнить каких-то определенных, памятных примет своего ребенка.
— Была завернута в серое одеяльце. Черненькая!
«И все-таки, если у ребенка было имя, след наверняка остался бы, — думала Полякова. — Если было имя… А если его не было? Если девочка поступила в дом ребенка безымянной?»
Снова и снова беседует она с Валентиной Зыковой, с той самой Валькой, которая, по словам Анфисы, относила ребенка в детский дом. Отбыв наказание за кражу, Зыкова взялась, наконец, за ум, стала трудиться. Перед следователем сидела уже не легкомысленная, разболтанная девчонка, а дородная женщина, хозяйка, мать семейства.
При первой встрече со следователем Валентина, не отрицая того, что именно она «помогла Анфисе освободиться от ребенка», заявила, что сдала Наташу в дом ребенка «как есть, с запиской».
— Сказала, что нашла девочку в парке. При мне ее и в книгу записали. Имя — Наташа, отчество — Григорьевна. Возраст 7 месяцев.
В другой раз на вопрос о записке она сказала, что точно не помнит — была она или нет.
— Вспомните, мне это важно знать, — убеждала Полякова посетительницу. — Может, девочка здравствует под другим именем, а мы ищем Наташу Гладкову… Я очень вас прошу!
В конце концов Валентина призналась:
— Не было никакой записки. Порвала я ее. Боялась, что задержат нас с Анфисой. Просто сказала, что нашла ребенка в парке. Но сдала я Наташу в первый дом ребенка. Это — точно.
И снова встречи с сотрудниками бывшего дома ребенка. Полякова разыскивала их по всему большому городу. Сколько их там сменилось! Никто из опрошенных ничего не мог сказать определенного о безымянной чернявой девочке. Были всякие. В том числе и черноволосые. Возможно, и в серых одеяльцах. Дом ребенка считался карантинным и поступали сюда дети-сироты, дети-«подкидыши» чуть ли не со всей области. Их было немало в те трудные послевоенные годы.
Война оставила не только разрушенные города, но и разрушенные семьи. Она вызвала невиданный, массовый героизм на фронте и в тылу. Но она же породила среди некоторой части молодежи и моральную неустойчивость и безответственность в делах любовных: «война, дескать, все спишет». Сломанные семьи, моральные калеки и калекши, дети-сироты, дети-подкидыши — это те же последствия войны…
Детям без имени, поступавшим в дом ребенка, тут же давали имена. Присваивали первые пришедшие на ум отчества и фамилии. Под каким именем стала жить в новой для нее семье девочка Анфисы Гладковой? Как узнать об этом?
Неожиданно следователю помогла сама Анфиса. И случилось это в тот день, когда Лидия Алексеевна решила, наконец, ознакомить Гладкову с документами и другими материалами, касавшимися Светланы Николаевой. Сделать это было необходимо и по другим причинам. По каким — читатель убедится ниже.
— Может быть, мне поговорить со Светланой?
— Нет, нет, ни в коем случае! Я не хочу.
— Тогда расскажите ей все сами.
Мария Васильевна растерялась.
— Как же я ей расскажу?
— А вот так, как рассказывали сейчас мне. Расскажите, как взяли ее из детского дома крохотным ребенком, с двусторонним воспалением легких. Как не спали ночей, выхаживая ее. Как радовались первым ее словам и первым шажкам, первым буквам, выученным в школе. Чего вы боитесь? Неужели вы не понимаете, — в голосе Лидии Алексеевны появились суровые нотки, — неужели вы не понимаете, что своим неразумным поведением вы сами не приближаете, а отталкиваете дочь от себя?
Этот разговор между капитаном милиции Поляковой и Марией Васильевной Николаевой состоялся совершенно неожиданно.
Дело в том, что Анфиса не сдержала обещания и не оставила попыток встречаться со Светланой. А однажды вечером она сама появилась в квартире Николаевых. Дома была одна Мария Васильевна. Хозяйка не удивилась визиту незнакомой женщины. Она верховодила в заводском женсовете и привыкла к тому, что на квартиру часто звонили и заходили незнакомые женщины — одни с бытовыми неурядицами, другие с различными «идеями» насчет благоустройства поселка или работы в детском клубе…
«У этой, должно быть, горе», — решила Мария Васильевна, вглядываясь в худое, напряженное лицо высокой черноволосой посетительницы. Вслух сказала:
— Проходите, пожалуйста, давайте знакомиться…
— Я мать Светланы, — выдохнула пришедшая. — Ее родная мать…
— Вы ошибаетесь, — напряженно улыбаясь, возразила хозяйка. Она почувствовала вдруг, как тяжело заколотилось, заныло сердце, перед глазами поплыли темные круги. — Вы ошибаетесь…
Случилось то, чего она больше всего боялась. Как все любящие матери, Мария Васильевна жила в постоянной тревоге за свою девочку. Но к бесчисленным «как бы чего не случилось» у нее примешивалось еще одно: вдруг однажды постучит в двери чужая, незнакомая женщина и скажет:
— Я родная мать Светланы.
И вот она постучалась. И вошла в дверь. Она стоит рядом, что-то говорит. Что она говорит? Слова едва долетают откуда-то издалека:
— Не подумайте, что я аферистка. Я по закону. И заявление о розыске дочери в милиции имеется…
Как явствовало из документов, собранных Поляковой, девочка, удочеренная супругами Николаевыми, была найдена в скором поезде Москва — Иркутск в декабре 1948 года. Проводник этого поезда Светлана Бойко и сотрудник железнодорожной милиции с направлением горздравотдела доставили ее в карантинный дом ребенка в Челябинске. Врач определил возраст девочки около года. Малышка была безымянной.
И когда возник вопрос о том, как записать ее в книге учета, молоденькая проводница предложила:
— Назовите моим именем. Все-таки я ей теперь вроде родственницы.
— В таком случае, отчество можете поставить — Васильевна, — сказал сотрудник милиции. — Меня так зовут.
Главный врач дома ребенка Нина Алексеевна с улыбкой подхватила:
— Фамилию запишем мою — Ткачук… Чем плохая фамилия?
На основании этих данных девочку зарегистрировали в загсе, и она получила свидетельство о рождении… Анфиса читала показания Светланы Бойко, Нины Алексеевны Ткачук, акт, составленный в поезде, направление, подписанное заведующей детским сектором городского отдела здравоохранения, копии свидетельства о рождении, решения исполкома районного Совета об усыновлении ребенка.
— Ну, теперь, — заговорила капитан Полякова, — вы убедились, что Светлана не ваша дочь? По вашим данным, Наташа должна была поступить в дом ребенка в августе 1947 года. А Светланы в то время и на свете еще не было.
Анфиса угрюмо молчала. Она сидела бледная, подавленная, думая о чем-то своем.
Думала о своем и женщина-следователь Лидия Алексеевна Полякова. Пора кончать это дело. Все материалы собраны, с легким сердцем можно писать заключение. Ждут другие неотложные дела. Анфиса теперь оставит в покое семью Николаевых, и радость снова вернется в их дом. Хотя не сразу зарубцуются сердечные раны, нанесенные «добрыми людьми» родителям Светланы, не сразу исчезнет и холодок недоверия и обиды в отношениях девушки к отцу и матери. Как жаль, что в советском законодательстве не предусмотрена ответственность «добрых людей» за такие вот моральные травмы! Если бы не «добрые люди», возможно, Анфисе и на ум не пришло бы вторгнуться в семью Николаевых.
Однако как же быть с Анфисой, с ее пробудившимся чувством материнства, с ее — пусть запоздалым — раскаянием и тоской по брошенному ребенку?
Острое чувство жалости к этой женщине вновь охватило Полякову.
— А что если Наташу нам поискать в других городах? А? — проговорила она как бы про себя. — Ведь, в сущности, пребывание ее в первом доме, ребенка подтверждается лишь противоречивыми показаниями Валентины. Никто другой в этом доме ее не помнит, не видел…
— Как это никто? — всхлипнула Анфиса. — И я видела, и Толик видел…
Почему эта женщина раньше скрывала, что бывала в доме ребенка, Поляковой так и осталось неизвестным. А может, и не скрывала, а просто все поиски капитана милиции считала напрасными, поскольку была убеждена, что и без милиции дочь уже найдена, найдена ею самой.
— Рассказывайте, — попросила Лидия Алексеевна. — Когда это было?
Оказывается, вскоре после того, как Анфису и Валентину задержали в Сызрани и против них было возбуждено судебное преследование, следователю, ведшему их дело, стало известно, что у одной из подследственных имелся ребенок. Где он — Анфиса не хотела говорить. Гладкову предупредили: в таком случае в дополнение к обвинению в краже ей может быть предъявлено еще и обвинение в убийстве ребенка.
Убийство Анфиса категорически отрицала. Вот тогда-то вместе со следователем Анфиса и побывала в первом доме ребенка.
Фамилию следователя она забыла.
— Помню только, что был он высокий, очень молодой и потому мы про себя называли его Толиком.
Уголовное дело Анфисы за давностью лет было потеряно или сдано в архив, попробуй найти теперь Толика!..
«Кто же это мог быть?» — думала Лидия Алексеевна, припоминая имена знакомых работников прокуратуры.
— Может быть, Прозоров? — неуверенно назвала она.
— Не помню, — призналась Анфиса. — Не помню, а врать не хочу.
Лидия Алексеевна полистала телефонную книжку и набрала номер:
— Анатолий Иванович, голубчик, — попросила она, — не можете ли вы зайти ко мне. Сейчас. Очень ненадолго. Нет, нет, не задержу.
Минут через пять в комнату капитана милиции зашел высокий мужчина в форме работника прокуратуры.
— Ну, что у вас тут стряслось, — заговорил он с порога, — потоп, пожар, землетрясение?
Он пожал руку Поляковой и повернулся к Анфисе:
— Батюшки мои! Старая знакомая. Ну, правду говорят, гора с горой не сходится…
Анатолий Иванович Прозоров среди сослуживцев славился завидной памятью. Товарищи шутя говорили, что у него память, как у Наполеона Бонапарта: в любой момент, с любой ее полочки он может достать любые сведения, с которыми хоть раз имел дело. И, действительно, он хорошо помнил дело Анфисы. Да, Гладковой-Орловской тогда грозила статья 136-я за убийство ребенка. И спасло ее, по словам Прозорова, то, что они вместе побывали тогда в первом доме ребенка и его подследственная нашла свою Цыганушку. Нашла, а взять не захотела. И сразу даже не призналась, что нашла.
— Как вы сказали? — переспросила Лидия Алексеевна. — Цыганушку?
— Да, Цыганушку… Так называла ее заведующая домом ребенка.
— А вы не помните, кто тогда заведовал домом ребенка?
— Ну, как не помнить. Марфа Ивановна Казакова. Сейчас она, должно быть, на пенсии. Проживает в Советском районе, на улице…
Но с Казаковой здесь уже беседовали. Однако Марфа Ивановна ничего не могла сказать о Наташе Гладковой.
— Вот что, Анфиса Федоровна! — сказала Полякова. — Завтра у меня целый день занят, а послезавтра в это же время я приглашу Казакову. Приходи и ты.
Капитан милиции Полякова никак не могла предположить, что Анфиса сделает еще одну отчаянную попытку встретиться со Светланой. Через соседку Николаевых Анну Степанцову она передала девушке записку, в которой умоляла прийти вечером. В записке указывался адрес.
— Тебе нечего бояться, Света, — вкрадчиво говорила Анна, — я буду с тобой.
И удивилась, услышав спокойный ответ:
— А я и не боюсь. Я пойду одна.
Какой была эта встреча, о чем говорила Света с Анфисой никто не знает, кроме их самих.
Утром Поляковой позвонила Мария Васильевна.
— Мне нужно передать вам, что у нас случилось…
Молнией мелькнула мысль: «Что могло случиться?» Но разве таким радостным голосом сообщают плохие вести?
…Вечером Светлана ушла из дому, предупредив, что вернется ровно через час. И, действительно, вернулась вовремя. Иван Николаевич задержался на каком-то совещании.
Мария Васильевна хлопотала на кухне.
— Тебе помочь? — спросила Светлана и, без всяких переходов, объявила: — Я только что была у женщины, которая называет себя моей родной матерью. Прости меня, я должна была сделать это. Я ей сказала… Я ей сказала, что знаю одну только родную мать и другой у меня никогда не было и не будет…
Мария Васильевна смотрела на дочь и может быть впервые видела перед собой взрослую девушку. Свою родную дочь — сильную и любящую.
Вечерело. В открытую форточку врывался влажный апрельский ветер. На ветках тополей шумело сборище воробьев. Невысокая полная женщина с удивительно ясными глазами негромко рассказывала:
— Машенькой мы ее записали. А фамилию дали Цыганова за то, что была она черненькая, на цыганочку похожая. Так Цыганушкой и звали. Только недолго она у нас пожила. Месяца три-четыре. Случилась у нас тогда вспышка дизентерии. Машенька тоже заболела. Конечно, сразу госпитализировали ее, приняли все меры. Только спасти не удалось. Умерла наша Цыганушка.
Марфа Ивановна Казакова умолкла. Молчала и Анфиса. В сумерках ее лицо казалось еще более бледным, чем обычно.
— Ну, я пойду, — поднялась старушка, — внуки обещали сегодня ко мне пожаловать. Небось ждут уже. А если что понадобится — я всегда дома. Может, и вы захотите заглянуть, — она кивнула Анфисе, — милости прошу, заходите…
Она ушла. В комнате совсем стемнело.
— Включить свет? — спросила Лидия Алексеевна.
Анфиса не шевельнулась. Потом вдруг заговорила торопливо, срывающимся голосом:
— Вот пойду сейчас домой. А кто меня там ждет-то? Кто? Во всех окнах свет, а у меня темным-темно. Приду, открою дверь и сразу все лампочки побегу включать: и в комнате, и на кухне, и в ванной… В шкаф, под стол загляну. Страшно мне. Все кажется, кто-то недобрый в квартиру забрался. Спать лягу — заснуть не могу: за стеной ребенок плачет, а у меня сердце разрывается, он крикнет «мама!», а мне чудится — меня зовет. Только кому я теперь нужна? Одна, как собака одичалая…
Лидия Алексеевна не перебивала ее. Пусть выговорится, выплеснет наболевшее.
— Иной раз завыть хочется. И люди все кажутся ненавистными. За то, что у них семьи, а у меня нет, за то, что честно жизнь прожили, а я четыре срока за воровство отбыла, за то, что они лучше меня…
Что можно было сказать этой женщине? Что от нее самой зависит добиться уважения людей? Что не все еще потеряно?.. Вряд ли теперь утешили бы ее эти слова. А Анфиса все говорила, говорила…
— Я и вас вначале ненавидела. Думала, не хотите мне помочь как «бывшей», а просто тянете волынку, чтобы отступилась я от Николаевых. Конечно, он инженер, он у людей в почете, а я… Потом уж поняла, что жалеете меня, что добра хотите. Мне кажется, я и сама стала другой. Добрее к людям, что ли… Вот за это спасибо вам.
Был уже поздний вечер, когда, наконец, оставшись одна, капитан Полякова извлекла из стола пухлую папку из рыхлой оберточной бумаги и села писать заключение по заявлению Гладковой А. Ф. Но усталость и напряжение затянувшегося дня давали себя знать. Последнюю страничку она дописывала утром. Молоденькая сотрудница отдела, заглянувшая к ней на минутку, терпеливо дождалась, когда Лидия Алексеевна поставила свою подпись под заключением.
— Интересное дело? — спросила девушка.
— Да. По-моему, очень.
— Что-нибудь исключительное?
— Напротив. Обыкновенная история.
— И, конечно, со счастливым концом?
— Надеюсь, — улыбнулась Лидия Алексеевна. — Правда, это уже будет зависеть не от меня. Но я все-таки очень надеюсь…