Среди документов, которые бережно хранит Эмилий Михайлович Чопп, я увидела однажды удостоверение Почетного работника Рабоче-Крестьянской милиции. Народный Комиссариат внутренних дел Союза ССР удостоверял, что это звание и нагрудный знак за № 412 выданы тов. Чоппу Э. М. за активную борьбу с уголовной преступностью.
— Почетный милиционер? — удивилась я.
— Да, — ответил мой собеседник. — И я очень горжусь этим званием. Обратите внимание на дату…
— Выходит, выдано после заключения?
— Да, после. Знак полной реабилитации. А почетное звание мне было присвоено значительно раньше. Еще в 1936 году…
Видимо, Эмилию Михайловичу сейчас не хочется возвращаться к самому трудному из всех трудных лет его жизни.
— Посмотрите-ка лучше вот это, — говорит он. — Удивительно. Правда? Столько лет прошло, столько бурь над ним пронеслось, а он выстоял. Вот силища жизни! А?
Человек с белой-белой, как снегом засыпанной, головой с нежностью смотрит на фотографию, присланную ему недавно из Югославии. На ней — друг мальчишеских лет — явор. Бабушка рассказывала когда-то, что посадила его в честь рождения своего второго внука — Эмилия. Они росли вместе — деревце и ребенок. Потом расстались. И вот полвека спустя встретились вновь — на Урале.
— Я сразу его узнал, — раздумчиво продолжает Эмилий Михайлович. — Он все такой же. Только разве крона стала больше. Вон какая ветвистая. Ну и корни, конечно, сильнее, чем прежде. Не поверите, этот явор даже во сне мне снился…
Эмилий Михайлович замолк. А я подумала о том, что светлое детство обычно почему-то снится в самые темные-темные ночи. Может быть, явор снился ему перед расстрелом? Или в тифозном бараке продрогшего полумертвого Челябинска времен гражданской войны? Может быть, в 1938, когда он, начальник строевого отдела Челябинской милиции, был оклеветан и посажен в тюрьму без суда и следствия? Или после того, как он впервые прочел письмо за подписями тех, кого считал своими товарищами. Прочел и глазам не поверил. В письме утверждалось, что он, Э. М. Чопп, вовсе не тот человек, за которого себя выдает. Дескать, был совсем другой Э. Чопп. Тот действительно воевал вместе с легендарным Олеко Дундичем, дружил с Ярославом Гашеком, командовал интернациональным полком, дрался с бандитами. Но это был совсем другой человек…
Впрочем, жизнь Эмилия Михайловича Чоппа так необычна, полна такими событиями, в реальность которых иному обывателю с бедной заячьей душой просто-напросто трудно поверить. Это необычная и прекрасная жизнь, озаренная светом ленинских идей, — жизнь большевика, члена великой Коммунистической партии Советского Союза с 1918 года. И, рассказывая о ней, мне хотелось бы лишь одного: с добросовестностью стенографа передать краткое содержание хотя бы нескольких ее страниц.
Из далекого детства встает, как на экране, Грачац — уездный городок в Сербии. Маленький, очень красивый. Каменные дома, окруженные вишневыми и яблоневыми садами. Отуча — быстрая и холодная горная речка. У самого города она исчезала под землей, а метров через сто ее светлые струи снова вырывались на поверхность. Река мчалась вперед по каменистому ложу и, светлая, стремительная, вливалась в море.
На окраине города — домик лесничего, отца Эмилия. А за ним, по склонам гор, на десятки верст — густой и таинственный лес: явор, клен, черемуха, заросли орешника…
Большая сербская семья. Отец, мать, тетя, бабушка Катерина, брат Николай, сестра Милка. Отец мечтал дать сыновьям образование и устроил их в гимназию. Николай окончил ее, а младший, Эмилий, «не оправдал семейных надежд». Вскоре он был исключен из гимназии, как бунтовщик. «Бунт» заключался в том, что мальчишка-подросток осмелился прямо сказать учителю немецкого языка то, о чем его сверстники и другие учителя говорили лишь за глаза:
— Вы — негодяй, господин Вербанчич!
Сказал он сущую правду, но с гимназией пришлось проститься. Потом было ремесленное училище. Тяжелый труд за гроши в магазине. Занятия в коммерческом училище. И наконец — мобилизация в армию его величества короля Петра… Шел 1915-й год.
В 1915 году в Одессу прибыл с Балканского фронта один из сербских полков, на базе которого вскоре была сформирована первая сербская дивизия, вошедшая в состав русской армии. Состояла она из бывших военнопленных австро-венгерской армии: сербов, хорватов и словенцев, не желавших воевать против братского русского народа.
Здесь, в Одессе, вольноопределяющийся Чопп сближается с революционно настроенными солдатами и офицерами, здесь он сдружился с Олеко Дундичем — человеком необыкновенной храбрости и отваги, одним из будущих героев буденновской армии.
Командование сербской дивизии, как огня, боялось роста революционных настроений среди солдат. Но какими средствами остановишь горный поток? В дивизии ввели давно отмененные телесные наказания. Гнусная расправа производилась на глазах у всего полка. Многие не выдерживали экзекуции — умирали в страшных мучениях или оставались калеками на всю жизнь.
После одной из таких расправ над солдатом Мендичем — высоким красавцем, любимцем всего полка, к Эмилию пришел Олеко Дундич. Спросил прямо и открыто:
— Как ты смотришь на всю эту подлость? Что думаешь об этом?
— Как смотрю? Так же, как и ты.
— Но что-то надо делать! — горячо продолжал Олеко.
— Разумеется. И многое уже делается…
Тогда же Чопп познакомил друга с солдатами-однополчанами Ковачевичем и Чанком. Они вели большую агитационную работу в полку. Они были настоящими революционерами.
И когда сербская дивизия после тяжелых боев на румынском фронте оказалась в Херсонской губернии, революционно настроенные солдаты и офицеры повели открытую борьбу за свои права.
Однажды в полк пришла радостная весть: в России свергли царя! В России — революция. Рядом, в селе Вознесенке, появился Совет рабочих, крестьянских и солдатских депутатов.
Солдаты сербской дивизии ликовали. А офицеры за их спиной вели переговоры с верховным командованием русской армии о выходе дивизии из ее состава и эвакуации в Грецию. После этого в дивизии начинали действовать сербские законы и Россия не могла официально вмешиваться в ее дела.
Но не так-то просто было справиться теперь с дивизией, распропагандированной «бунтовщиками», дышавшей воздухом русской революции.
И командование сербской дивизии решило устроить «плебисцит» — поголовный опрос личного состава: желают ли они выехать в Грецию или остаются в России. При этом заранее было объявлено, что «бунтовщики» «за отказ служить королю Петру и от возвращения на родину» лишаются всех гражданских прав, им грозит концентрационный лагерь.
— Я думаю, — говорил Дундич, — что эта комедия сослужит нам большую службу. Как ты полагаешь, Эмилий? Но для солдат нужен пример. Мы покажем этот пример. И еще. Сегодня я ухожу из дивизии. Советую тебе сделать то же. Слышишь, друг?
Полковые горнисты затрубили сбор. Вокруг помоста, возведенного на улице украинского села, выстраивались полки сербской дивизии.
В этот день Э. Чопп был арестован. Позднее он узнал, что Олеко Дундичу удалось скрыться. Эмилий Михайлович порадовался за друга. Самому ему было предъявлено тяжкое обвинение.
В мае на Херсонщине цветут вишни. Цвели они и этой весной. Цвели всюду. Даже у залитого водой сарая, который почему-то назывался «кордегардией». Здесь, в сарае, вот уже целый месяц содержался под арестом вольноопределяющийся первого сербского полка фельдфебель Эмилий Чопп.
Сегодня должен был состояться военно-полевой суд. Он заседал в большой крестьянской избе — самой большой в селе Завадовка. Эмилия Чоппа привели сюда под конвоем.
Конвойные остались за дверью. Он шагнул за порог и вошел в горницу, в глубине которой за столом, покрытым суровой скатертью, сидели трое: председатель суда — командир батальона майор Гойкович, поручик Николай Жутич и незнакомый офицер в звании капитана.
Он знал заранее, что заседание суда — комедия, игра в правосудие. Обвинительное заключение утверждено командиром корпуса, и приговор может быть лишь один.
«Именем короля Сербии… — читал председатель суда, — …вольноопределяющийся Эмиль Чопп обвиняется в том, что нарушил присягу… подстрекал солдат к групповому отказу от войны… Связь с русскими бунтовщиками…»
Да, он вместе с другими товарищами убеждал солдат: в России свергли царя, в России — революция, надо помочь русским довести ее до конца. И в том, что целых два полка отказались выполнить приказ командования о выступлении на фронт, — конечно, есть доля и его заслуг.
И здесь, во время «плебисцита» он первым среди однополчан сорвал с себя погоны, заявив, что порывает с сербской армией и остается в России.
Последний вопрос председателя суда:
— Сожалеете ли о содеянном?
С гордо поднятой головой он ответил:
— Нет!
Именем короля его лишили воинского звания, лишили воинских отличий, полученных за храбрость и мужество в боях. Последнюю награду — русский георгиевский крест — он получил всего полтора месяца назад. Его приколол на грудь сам командующий русским Восточным фронтом генерал-адъютант Брусилов.
Нет, Эмилий Чопп не сожалел о содеянном. И не опустил головы, услышав приговор — к расстрелу.
Приговор должны были привести в исполнение через час… Но прошло уже много часов, наступила ночь, а за ним никто не приходил. Больше того, дверь в хате, куда его теперь поместили, отпереть не составляло большого труда. А там — несколько метров до полуразрушенного забора, густые заросли вишенника, озеро в камышах. Тогда он еще не знал о гнусной провокации. Те, кто выносил ему смертный приговор, боялись его расстрелять. Боялись своих солдат, их гнева. Они решили его убить «при попытке к бегству». И когда предрассветным утром он вырвался из хаты и в несколько секунд преодолел расстояние, отделявшее его от полуразрушенного забора, раздались выстрелы. Пуля обожгла голову, потом руку. На него обрушились приклады. Истерзанное, окровавленное тело каратели оставили под забором.
Они были уверены, что разделались с бунтовщиком. Если бы они знали, что в это предрассветное утро, убивая фельдфебеля армии его величества сербского короля Петра, они тем самым помогли рождению солдата русской революции — храброго, неукротимого, преданного ей до последней капли крови!
«Самарский Совет рабочих и крестьянских депутатов.
Имя: Эмиль.
Отчество: Михайлович.
Фамилия: Чопп.
Предприятие, учреждение: 1-й Самарский интернациональный полк, командир батальона.
Партийность: Коммунист».
Внизу — подпись: «Председатель исполкома В. Куйбышев». И дата: 1918 год.
Что же случилось? И каким образом расстрелянный на Украине сербский «бунтовщик» очутился на Волге, стал командиром Красной Армии, коммунистом, членом Самарского Совета рабочих и солдатских депутатов?
Обычно говорят: «чудом уцелевший». Никакого чуда не было. Была огромная воля к жизни. И страстная ненависть к палачам, олицетворявшим собой старый прогнивший режим. Было неукротимое стремление бороться против этого режима вместе, плечом к плечу с русскими рабочими и крестьянами, свергнувшими своего царя.
Чопп не был убит. Украинские крестьяне спрятали тяжело раненного серба. Верные товарищи, и среди них самый преданный и храбрый — Стойко Ратков, помогли бежать из осиного гнезда. Русские солдаты братски укрыли его в своем эшелоне и довезли до Киева. Русские врачи вылечили, поставили на ноги. Здесь, в Киеве, он впервые познакомился с большевиками, узнал о Ленине и дал клятву быть верным его делу.
Потом были бои с юнкерами, гайдамаками на Украине. Чопп командовал отрядом красногвардейцев. Ответственное задание — сопровождать из Полтавы в Пензу ценный груз — привело его на Волгу. Отряд попал из огня да в полымя: на подходе к Самаре шли бои с восставшими белочехами. В одном из этих боев на окраине города участвовал и почти полностью был уничтожен небольшой отряд из 70 бойцов, которым командовал Э. Чопп. Командир был ранен. И на этот раз его спасли и укрыли русские братья. В доме железнодорожника Н. А. Камышева командир красногвардейского отряда под именем сербского солдата — инвалида Емельяна Чопова скрывался вплоть до освобождения Самары Красной Армией. А после этого Чопп явился в губвоенкомат и был назначен командиром интернационального батальона, а затем командиром пехотного полка. Принимал по заданию М. В. Фрунзе участие в боях против колчаковцев. Здесь вступил в Российскую Коммунистическую партию и был избран членом Самарского городского Совета.
Их свела вместе русская революция. Бывшего вольноопределяющегося армии сербского короля и чешского писателя. Оба они безоговорочно перешли на сторону революции. Оба стали ее солдатами, коммунистами, пламенными защитниками первого в мире социалистического государства.
— Я хорошо знал Ярослава Гашека, — вспоминает Эмилий Михайлович. — Правда, тогда еще не как автора «Похождений бравого солдата Швейка». Я знал другого Гашека — фронтового агитатора, коммуниста, сотрудника политотдела легендарной пятой армии, громившей Колчака на Урале и в Сибири…
Весной 1918 года Эмилий Михайлович руководил в Самаре партийной организацией югославских коммунистов и работал в окружной секции по формированию югославских советских войск. Такую же работу среди чехословаков вел там Ярослав Гашек. (Как известно, Октябрьская революция застала Гашека в России, в лагере военнопленных. Он перешел на сторону Советской власти, вступил в Красную Армию). Задача заключалась в том, чтобы привлечь обманутых контрреволюционерами сербов, хорватов, чехов и словаков, а их немало было в приволжском городе, на сторону революции. Чоппу хорошо запомнилась первая близкая встреча с Гашеком. Она произошла вскоре после того, как Ярослав Гашек прибыл в Самару в качестве представителя исполнительного комитета чехословацкой секции Коммунистической партии.
…Это было на митинге военнопленных. Почти все ораторы уже высказались, слушатели изрядно устали. Словом, митинг подходил к концу, когда на импровизированную трибуну поднялся светловолосый, широкоплечий чех. До него с трибуны ораторы произносили речи. А этот попросту заговорил с солдатами. Заговорил негромко, добродушно, как будто все присутствующие были его старыми товарищами. Говорил он о том же, что и другие. Но в его негромкой речи, пересыпаемой шутками, была такая искренность и убежденность, а в открытом добродушном лице, во всей его плотной фигуре такая притягательная сила, что люди теснее сгрудились вокруг трибуны.
В этот день чехословацкий интернациональный отряд в Самаре пополнился новыми бойцами.
«А вечером, — рассказывает Эмилий Михайлович, — мы сидели с Гашеком в маленькой комнатке губкома партии и вдвоем сочиняли воззвания к солдатам: я — к сербам, хорватам и словенцам, Гашек — к чехам и словакам. Склонившись над столом, он быстро набрасывал что-то в блокноте. Не прошло и полчаса, как Ярослав поднялся и начал читать вслух:
«К чехословацким солдатам.
Братья чехословаки!
Товарищи солдаты!
Мы обращаемся сегодня исключительно к вам.
…Помните ли вы, что чешский народ всегда стоял впереди бойцов за свободу?
Если бы вы теперь, товарищи солдаты, отказали в своей поддержке русской революции, вы увеличили бы в громадной пропорции шансы контрреволюции, а тем и повредили своему собственному делу освобождения народа от гнета австрийского империализма».
Воззвание заканчивалось призывом вступать в отряды Красной Армии. Указывалось, что отряды эти формируются в настоящее время в Пензе, Самаре, Уфе, Челябинске, Омске и во всех других городах Уральско-Сибирской железной дороги.
Через день воззвание за подписью Гашека было опубликовано в газете «Солдат, рабочий и крестьянин». Почти одновременно в этой газете было напечатано и воззвание к югославам. От имени окружной секции по формированию югославских советских войск его подписали Стойко Ратков и Эмилий Чопп.
Во время работы в Самаре чешский писатель Ярослав Гашек показал себя убежденным коммунистом, замечательным агитатором и организатором. Созданный им здесь интернациональный отряд мужественно сражался в рядах Красной Армии против белочехов, защищая первую в мире республику Советов.
— Мы расстались с Гашеком в Самаре, — продолжал свой рассказ Эмилий Михайлович, а через год неожиданно встретились в Челябинске.
В октябре 1919 года я был командирован Федерацией иностранных групп РКП(б) для партийной работы среди военнопленных сербов, хорватов и словенцев на Урале. С большим трудом добрался до Челябинска. Утром зашел в штаб Пятой армии, размещавшийся в том самом здании, где сейчас находится обком партии, к члену Реввоенсовета, которого хорошо знал еще по Самаре. Неожиданно тот вызвал дежурного:
— Позовите Гашека…
Занятый своими мыслями, я не обратил внимания, что назвали знакомую фамилию. Но вот в комнату неторопливой походкой вошел широкоплечий и светловолосый мужчина. И хотя на нем были гимнастерка и галифе (в Самаре мы, политработники и командиры, одевались кто во что мог) — это был несомненно он, старый товарищ, Ярослав Гашек! Забыв обо всем на свете, мы засыпали друг друга вопросами, вспомнили Самару, друзей.
Он спросил, где я ночевал и, узнав, что в номерах «Петроград», засмеялся:
— Знаю. Холодина, грязь. Вообще, дрянь, а не гостиница.
И тоном, не допускающим возражений, заявил:
— Сегодня пойдешь ко мне. Комфорта особого не обещаю, топчан у меня один, но матрац лишний найдется.
В маленькой комнате, которую занимал Гашек в бывшем доме Неймана, он рассказывал, как после Самары был комендантом Бугульмы, о своей работе в политотделе Пятой армии.
— Что здесь делаю? Руковожу интернациональным отделом, веду партийную работу, редактирую газеты, журналы… В общем — дел по горло.
С Пятой армией Ярослав Гашек прошел весь ее славный боевой путь от Симбирска до Иркутска. Потом вернулся в Чехословакию.
А судьба Э. М. Чоппа сложилась иначе. Он остался в Советской стране, на Урале.
«Настоящий мандат выдан Центральным Комитетом югославянской группы РКП (большевиков) предъявителю сего тов. Эмилию Чоппу в том, что он действительно командируется для партийной работы среди военнопленных сербов, хорватов и словенцев.
Постоянным местопребыванием он выберет для себя по собственному усмотрению гор. Челябинск или Екатеринбург.
В круг его обязанностей и полномочий входит:
1. Широкая агитация и пропаганда среди военнопленных путем митингов, собраний и т. д.
2. Образование коммунистических ячеек на местах.
3. Роспуск организаций военнопленных, не стоящих на платформе программы Коммунистической партии.
Просьба всем партийным, советским и военным организациям… оказывать тов. Чоппу всяческое содействие, необходимое для достижения его задачи».
На этот раз выполнить поставленную задачу Э. М. Чопп не смог. Вскоре после прибытия в Челябинск он заболел тифом. А когда после болезни явился в губвоенкомат, фронт был уже далеко за Омском. Ему предложили должность заместителя начальника полкового округа территориальных войск и командира полка.
Срок командировки на Урал истекал. Казалось, Чопп мог со спокойной совестью вернуться в Москву. Но обстановка на Урале оставалась чрезвычайно сложной. После разгрома Колчака тут было много недобитых белогвардейцев, в лесах скрывались дезертиры, в ряде мест подняло голову кулачество. Их повстанческие отряды налетали на города и станицы, убивали советских работников, терроризировали население.
Однажды Эмилия Михайловича вызвал к себе председатель губкома партии товарищ Эйхе.
— Вот что, друг! Хотим дать тебе еще одно боевое партийное поручение: сформировать коммунистический батальон особого назначения и быть его командиром. Дело нелегкое, подумай.
Коммунист Чопп не искал легких дел и любое партийное поручение считал для себя законом. Он стал командиром ЧОНа.
В областном партийном архиве до сих пор хранится копия первого приказа от 17 марта 1920 года по Челябинскому коммунистическому батальону особого назначения за подписью Э. М. Чоппа.
«На основании приказа по Челябинскому территориальному полковому округу и распоряжения губкома партии, — говорится в нем, — я назначен командиром коммунистического батальона особого назначения с исполнением своих прямых обязанностей заместителя начальника Челябинского территориального полкового округа и приступил к формированию такового с сего числа».
Зачислению в коммунистический батальон подлежали все коммунисты — мужчины и женщины. Они объединялись в отделения, взводы и роты. Каждый из них работал на своем посту — добывал уголь, водил поезда или выпекал хлеб… Но по первому сигналу тревоги коммунисты превращались в вооруженных бойцов и первыми выступали против бандитов. А обстановка в крае была чрезвычайно сложной. В то время как партийные организации поднимали народ на борьбу с хозяйственной разрухой — остатки белогвардейских банд, кулачество не теряли надежды на реставрацию старых порядков. Кулацкие восстания, вспыхнувшие в Уфимской губернии, перекинулись в некоторые села горнозаводского Урала. Город Златоуст был объявлен на военном положении.
20 апреля начались пожары возле города Миасс. Горели торф, дрова, жилье. Чьи-то вражеские руки пытались уничтожить народное достояние, посеять страх и панику среди населения.
А вот выписка из протокола общего собрания партийной ячейки станицы Каракульской Троицкого уезда:
«1. Заслушав ряд докладов о развитии в станице контрреволюционной агитации… и предложение о вооружении ячейки, постановили:
просить Троицкий партком об отпуске оружия на членов ячейки».
…В губком партии поступили сведения: вооруженные банды появились возле села Кундравы, Уйского, Миасса. Убивают коммунистов, зверски расправляются с советскими активистами.
Найти и обезвредить бандитов. Пленных передать органам ЧК. Такой приказ получила 2-я рота чоновцев, состоявшая из челябинских железнодорожников.
Задание было выполнено. Но когда рота вернулась в Челябинск, то ни одного пленного с ней не оказалось. По распоряжению командира роты — рабочего депо — все они были расстреляны на месте.
— Как вы посмели нарушить приказ! — спросил его Чопп. — Кто вам дал право?
Командир был бледен и еле держался на ногах от усталости:
— Это не люди, а звери. Хуже зверей. Они там женщин, детей убивали…
Незадолго до этого в одной из схваток с бандитами в станице Бреды погиб лучший друг Эмилия Михайловича начальник Троицкой уездной чрезвычайной комиссии Михаил Грбанов. Серб по национальности, он так же, как и Чопп, связал свою жизнь с Россией, с ее революцией, вместе с Олеко Дундичем участвовал в боях под Царицыном… И вот погиб. Исполосованное шашками тело Михаила, с отрубленным пальцем, на котором он носил подарок невесты — кольцо с изумрудом, — похоронили на братском кладбище в Челябинске. Эмилий Михайлович тяжело переживал гибель друга. И сейчас ему были понятны чувства командира роты. Но советский закон не допускает самосуда. Командира роты железнодорожников сурово наказали, исключили из партии. И только принимая во внимание боевые заслуги и личную храбрость, проявленную при ликвидации банды, оставили на свободе.
Батальон особого назначения при губкоме партии просуществовал год. За это время его бойцы вместе с органами ЧК и воинами территориального полка не раз участвовали в боевых операциях, очищая земли родного края от остатков колчаковцев и прочей антисоветской нечисти. Летом 1921 года операции были закончены, батальон, выполнивший возложенные на него задачи, расформирован.
— Что же было потом? — спрашиваю Эмилия Михайловича.
— Потом?
В карих глазах за стеклами очков светлым лучом вспыхивает улыбка.
— Потом были другие партийные поручения.
Да, потом были другие. Выполняя их, коммунист Чопп был то командиром полков в Нижнем Тагиле, Казани и Свердловске, то директором совпартшколы в Челябинске, а затем назначен на работу в милицию.
Но о ней лучше всего рассказывает сам Чопп и, с его разрешения, я воспроизвожу этот рассказ почти дословно.
…В конце 1928 года я вступил в должность начальника окружной милиции и уголовного розыска в Челябинске.
К этому времени в городе закончилось строительство ЧГРЭС и началось сооружение ферросплавного и тракторного заводов. Значительно увеличилось городское население.
Маломощные в то время колхозы, с примитивными средствами производства давали незначительное количество товарного хлеба, а середняки и бедняки и того меньше. Воспользовавшись этими затруднениями, кулаки развернули еще шире свое наступление, которое в 1929 году достигло наивысших пределов.
Насколько сильным был натиск кулаков, свидетельствовал такой пример. В деревне Б., терроризируя население, кулаки полностью захватили власть. Однажды я был вызван в окружком партии, где мне подробно объяснили положение, создавшееся в Б., и предложили срочно выехать туда. Я получил подробную инструкцию, что нужно сделать, чтобы изъять у кулаков хлебный запас и сдать его государству. Кулачество обнаглело настолько, что, угрожая, не допускало в деревню ни советских, ни партийных работников. Одновременно со мною туда выехал и секретарь сельского райкома партии Бадьин.
Приехав на место, мы с трудом собрали актив и договорились вечером созвать общее собрание крестьян.
И вот в большом помещении, приспособленном под клуб, собрались все жители деревни.
Актив сгруппировался на сцене возле нас. Я сделал сообщение о причине нашего приезда.
Из задних рядов раздались голоса:
— За хлебом приехали? Не дадим ни зерна!
— Мы вас отвадим приезжать к нам!
Кто-то потушил в конце зала лампу.
Кто-то кричал:
— Граждане, уходите вон! Устроим им иллюминацию!
Бадьин, вероятно, желая узнать, что они собираются делать, выбежал на улицу, тут же раздался выстрел. Оказалось, что на Бадьина набросилось с кольями несколько человек. Он едва успел вернуться в клуб, ранив одного из нападавших.
Я понял, что нам несдобровать, и, быстро набросав несколько слов на листке бумаги, отдал его молодому пареньку, комсомольцу. Шепнул ему:
— Скорее в Долгую — к телефону!
Нужно было вызвать помощь. Но вряд ли она поспеет вовремя. Кулачество решило расправиться с нами, о чем оно, как я узнал впоследствии, сговорилось заранее.
Роковой выстрел Бадьина мог ускорить расправу. Погасли еще две лампы, осталась последняя, на сцене. Крестьяне сгрудились у выхода из помещения.
— Стойте! — крикнул я.
Толпа остановилась. Сняв у всех на глазах револьвер, я положил его на стол и спустился в зал.
Это вызвало удивление, все ожидали, что будет дальше.
С улицы раздались крики: «Клуб поджигают!»
Быстро подойдя к одной из потушенных ламп, я взял спички и, протянув их кому-то из мужчин, громко сказал:
— Зажгите!
Человек замялся.
— Зажгите! — настойчиво потребовал я.
Таким же образом была зажжена и вторая лампа.
Подойдя к наружной двери, я закрыл ее, а потом вернулся на сцену. Оружие по-прежнему оставалось на столе. Я к нему не подошел.
— Вы хотите, граждане, совершить страшное преступление, — обратился я к стоявшим в зале людям, — но прежде чем вы это сделаете, выслушайте меня. Через час из города и из Долгой явится к нам помощь, — продолжал я, — и если вы совершите это грязное убийство, отвечать будут все жители села. Зачем брать на себя вину кучки озверевших кулаков?
— Чего на них смотреть! — крикнул кто-то из зала. — Они всех нас так заберут!
Но другой голос тут же ответил:
— Тебя, бандит, и так заберут, не бунтуй народ.
Женский голос добавил:
— Хватит вам! На всю деревню срам навели.
Это был поворот. Обвинения против кулаков посыпались со всех сторон. Удивительно стойко все это время вели себя активисты, словно их жизни не угрожала смертельная опасность.
Трудно сказать, каким образом удалось молодому пареньку умчаться незаметно в Долгую с моей запиской о помощи.
Когда сквозь единственное, не закрытое на ставень окно в помещение клуба заглянула утренняя заря, на выручку явилась конная милиция.
Утром по требованию середняков и бедноты кулаки согласились сдать государству хлебный долг, исчисляемый в несколько тысяч пудов.
Это один из многочисленных случаев борьбы с кулачеством, которые пришлось пережить многим из нас, старым работникам милиции, — закончил свой рассказ Эмилий Михайлович.
…В милиции Э. М. Чопп проработал не один год.
И звание почетного милиционера, присвоенное ему, свидетельство большого и нелегкого труда, который выполнял старый коммунист ленинской закалки на боевом посту работника Рабоче-Крестьянской милиции.
Впрочем, он и сегодня не сложил оружие бойца партии. И уйдя по возрасту на пенсию, Эмилий Михайлович остается одним из самых занятых людей в городе.
Попробуйте позвонить ему домой утром, днем, вечером… Вам, наверняка, ответят:
— Что вы! Он и часу не сидит дома… Где найти? Сейчас он должен быть в горкоме партии или в комитете партийно-государственного контроля… Потом у него встречи с ребятами во Дворце пионеров. Вечером? Нет, и вечером его дома не будет. Сегодня — хор старых большевиков выступает перед студентами. Он — там…
Эмилию Михайловичу исполнилось 70 лет. Накануне дня рождения он получил фотографию и письмо от национального героя Югославии Стойко Раткова:
«Вот мы уже и старики, друг Эмилий», — с грустью пишет Стойко Ратков.
Старики? Но вряд ли это слово подходит к людям, чья жизнь безраздельно посвящена самому прекрасному в мире — обновлению и переустройству мира по ленинским заветам.
Они как альпийский явор. Годы бурь не сломили их. А дело, которому они отдали свою юность, свои лучшие годы жизни, будет жить вечно.