После школы я заставил Дино смотреть со мной полицейские сериалы. Что значило: он делал то, что всегда — стекал с дивана, будто я не замечу, вытаскивал игрушки из-под журнального столика и водил, летал и ехал ими по ковру между мной и телевизором.

То, по чему я понял, что папа чует его, что сейчас прямо под этой частью пола, — шоу ушло в сплошные помехи.

Значит, он поднялся. Вылез из земли, выбрался из своего кокона, — как бы это ни работало. Это уже не имело значения. Разобраться во всём не изменило бы того, как всё должно идти.

Что мы могли против него?

Ничего.

Даже если бы он не был мёртвым и не призраком, он всё равно был бы нашим папой, правда? Что может сделать шестиклассник и третьеклассник и мама против папы? Когда пьяны — можно уйти, спрятаться. Но единственное, что собирался пить папа, — это мы.

Дино, по крайней мере.

Было ли это тем, что мне следовало сделать, чтобы спасти себя и маму? Оставить Дино как жертву? Обменять его на нас обоих?

Никто из копов в моих сериалах никогда бы так не сделал. Даже с самым страшным преступником.

Потому что справедливость. Потому что так правильно.

Дино запустил superhero action figure вверх — пикировать обратно на конвой динозавров: динозавры на прицепах грузовиков, все в ряд, — и я узнал её: та самая, которую я вытащил из-под дома. Значит, она осталась у меня в кармане, мама нашла в стирке и вернула в комнату Дино. Естественный жизненный цикл игрушек. Даже тех, которых прокусили, частично переварили, а потом каким-то образом возродили целыми.

Причина, по которой я так отчётливо видел эту фигурку — белый снег позади на экране.

Когда она пикировала вниз, полицейский сериал прояснился.

Вместо того чтобы говорить Дино: делай это снова, — и в жизни не сделает, — я ждал, когда это произойдёт само.

Тираннозавр отбил супергероя, и тот кувыркнулся вверх, в потрескивающий белый снег на фоне, потом собрался, прицелился, пошёл вниз, левый кулак вперёд, и когда он бросился на этого открытого, готового к бою, тяжёлого металлического тираннозавра, мой детектив на экране защёлкнул наручники на ещё одном преступнике. Картинка была достаточно чёткой, чтобы видеть крохотный ключик, который он держал в зубах и сплюнул вниз в решётку ливнёвки у бордюра — просто чтобы показать этому плохому парню, как скоро он выберется из этих наручников.

Но сериал меня больше не волновал.

Той ночью, когда мама задержалась слишком долго в каждой из наших комнат — как будто хотела сказать «прости», непонятно за что, — и когда она остановилась с посудой на кухне, я прокрался в комнату Дино с моим шипящим тюбиком зубочисток. Их особая убойность, как я слышал, — одна капля перцового баллончика, украденного из маминой сумки.

— Повернись, — сказал я Дино, и он сделал это без вопросов, и это заставило меня ненавидеть себя и весь мир.

Синяк за ухом — я должен был с первого взгляда узнать в нём кран. Там кожа так плотно натянута на кость — не схватишь никакой кожи. Там нет мяса, нет мышц.

Именно это делало это место хорошим для папы? Он что-то тянул изнутри костей Дино? Коленные чашечки у него тоже такие же сырые? Косточки на запястьях?

Неловким он при этом не становился.

Он становился медленным. Цифры ускользали из головы. В рот моего мёртвого отца.

Синяк стал хуже — глубже, темнее, шершавее, так что мне напомнил кошачий язык.

Я откупорил тюбик, намочил указательный палец и обмазал им всё это жгучим красным.

Дино напрягся, каждая мышца его маленького тела сжалась, но он не повернул голову.

Это для него не было новым.

— Чтобы тебе стало лучше, — прошептал я ему.

Глаза у него были крепко зажмурены. Он кивнул — да, ладно, давай, — но я уже закончил.

Я легонько подтолкнул его боком пальцев.

Он посмотрел на меня и выдохнул — прозрачная слюна нитью потянулась в подушку, и мне это напомнило озёрную воду. Ту, в которой люди тонут.

Стоя там, я пообещал себе: если у меня когда-нибудь будут дети, я буду другим.

Это обещание каждый индейский ребёнок даёт когда-нибудь.

Но ты искренне говоришь это. Так искренне, изо всех сил.

Второй раз, когда я увидел мёртвого отца, пересекающего кухонный дверной проём в коридор к подсобке и к комнате моего младшего брата, — это был технически мой тринадцатый день рождения. При всём, что произошло за ту неделю, единственным, кто вспомнил, оказался учитель физкультуры. Все мы заносили даты рождения в анкету физподготовки, а он для чего-то развесил их на стене в порядке этих дат.

Без него я, наверное, тоже забыл бы.

Ноги у меня были холодные, ногтевые пластины синие.

На этот раз я использовал шнурки, чтобы пережать кровообращение. Потому что они лучше держат узлы. И делал каждую ногу отдельно, чтобы сразу не грохнуться.

Притвориться спящим я не мог, и рисковать этим тоже не хотел — я не знал никакого триггера для лунатизма, но устал стоять на страже прошлые несколько ночей. И от того, что лицо пыталось срастись в какое-то подобие себя. Я пару раз задрёмывал, то есть. По крайней мере, я знаю, что просыпался, когда верхняя губа присыхала к оконному стеклу — причина именно верхней: когда лицо медленно скользит к окну и мышцы шеи бросают его во сне, оно сползает, пока верхняя губа не закатывается на мокрое, — это останавливает медленное падение.

Когда я втягивал язык обратно в рот, привкус был металлический. Не имело смысла, но, может, у стекла нет своего вкуса. Может, именно поэтому напитки в нём подают.

Что я хотел — это видеть сны. Или нет, я хотел большего. Я хотел видеть сны и помнить их.

Следующий раз я проснулся потому, что меня что-то разбудило, я знал.

Это другое пробуждение — когда в маленьких косточках уха ещё живёт призрак звука.

Это скрипел пол в гостиной.

Значит, папа теперь был плотным. У него был вес, который он отдавал — и о котором надо было думать.

Может, он сам только сейчас это понял.

По крайней мере, второго скрипа ещё не было.

В стекле я видел его отражение — смутное и близкое.

Полный наряд. Тот фэнси-дансер, которым он всегда хотел быть.

Мой папа.

Горло у меня дрожало. Моё сердце было бы его барабанным боем.

— Когда ты умер, — сказал я ему — как будто копил с четырёх лет, — я весь плакал. Ты, наверное, знаешь. Только это было не из-за тебя. Я плакал, потому что мама плакала. Из-за твоих сестёр. Я даже не мог вспомнить, как ты выглядишь, — до поминок.

Никакого ответа.

Но — я слушал каждой частью тела — наконец был выдох.

И дышать он тоже снова учится, значит.

— А Динёр, — сказал я, — он вообще тебя не помнит.

Мой план состоял в том, чтобы это как-то выпотрошило его. Но план держался на предположении, что ему всё ещё не всё равно.

По-настоящему мы ему были нужны лишь для того, чтобы превратиться в будущее, которое он уже считал своим.

Если я смогу помешать.

Я резко развернулся, superhero action figure зажата в кулаке как оружие — я понятия не имел, что она может ему сделать, просто знал: она связана, и потому что часть её прошла через Дино, она имеет значение, является какой-то нитью привязанности, — но его уже не было: ушёл, продолжил путь. Может, секунды назад.

Если он уже достаточно плотный, чтобы скрипеть, чтобы дышать, — может, это была последняя ночь. Может, этой ночью он выпьет Дино досуха, оставит его с открытыми глазами и мёртвым в постели, ещё одна трагедия на черте бедности.

И поскольку Дино уже и так замедлялся — или, по-настоящему, упирался в потолок, — он был единственным, от кого папа мог взять под конец. Это делало что-то в Дино таким, чего не было во мне, чего не было в маме.

И всё же, чтобы Дино вот так умер, нам с этим жить, продолжать — такого не будет.

Мама сложится в себя по сто раз на день, не сможет работать ни одной смены год, два, а я пойду вниз к остановке с доской, и не остановлюсь, пока там не останется ничего. А потом за мной придёт помощник шерифа, как всегда знал, что придётся, и мама уедет со мной на Бьюике — прямо через загон, в горы, в память о горах, обе руки на руле, и это уже способ, которым индейцы умирают вечно.

И это убьёт нас папа.

Я покачал головой — нет — против всего этого и побежал в коридор, добрался как раз вовремя, чтобы видеть, как папа выкатился из комнаты Дино, широко открыв рот, так что стало видно: там не зубы — там морщинистая чёрная мышца, как червь.

Он отшатывался, пытался стереть с губ жгучее, что я там оставил. Корицу, перцовый баллончик.

Чтобы установить такую связь с Дино, какую он устанавливал, ему нужно было прикоснуться самой своей сырой частью к той туго натянутой коже за ухом Дино.

Хотя я не планировал, что он зайдёт так далеко.

Предполагалось, что мы ещё в гостиной стоим в большом противостоянии.

Предполагалось, что я прохожу прямо мимо него на кухню и окунаю супергероя в воду, оставленную мамой — вымачивать кастрюли.

Он однажды тонул, мой отец. Я собирался утопить его снова.

Он должен был стоять там в гостиной, изрыгая белую пенистую воду, падать на колени, тянуться ко мне, умоляя остановиться. Я бы не остановился.

У меня не было настоящего плана, что делать с телом, с трупом, который совершенно не поддастся объяснению для мамы, — но сначала убить его. Потом разберусь с остальным.

Только сейчас он бился в коридоре. В заднюю дверь.

Она распахнулась, и он вцепился в обе стойки на миг — достаточно долгий, чтобы я увидел: глаза у него уже не блестящие чёрные. Зрачки или радужки, или что там, — всё ещё слишком большие, больше человеческих, — такие нужны для жизни в мёртвом пространстве под домом, — но по краям уже появилось белое.

Именно по этому я мог понять, что он смотрит на меня.

Именно по этому видел всё, что он хочет со мной сделать.

Я рванул вперёд, руки уже вытянуты, и вытолкнул его до конца, потом встал там, грудь ходит ходуном.

Он не взлетел в небо. Правила такого не предусматривали, видимо. Он мог быть снаружи, мог быть внутри.

Но раз он плотный — гравитация могла его тянуть.

Он упал назад со ступенек, жёстко приземлился на утоптанную землю. Значит, у меня ещё было время рвануть назад на кухню, окунуть супергероя в посудную воду и держать там. Только — потребовалось бы две-три минуты, правда?

Это были бы две-три минуты без прямой видимости на него. Две-три минуты, которые он мог провести с Дино.

Может, именно столько ему и нужно.

Я ударил фигуркой о резиновый край дверной коробки — ничего не произошло.

Выбора не было. Кухня. Надо попробовать.

Когда папа сделал первый шаг ко мне, я уже падал назад, одна рука к панели в коридоре — направить себя к свечению конфорочного огня, который мама всегда оставляла включённым, единственная часть плиты, всегда работавшая, когда нажмёшь кнопку.

Я уклонился от толстых кончиков пальцев, тянувшихся ко мне, и это выбило меня из равновесия — я поскользнулся на линолеуме кухни, ударился о стул, отправил его кувыркаться в гостиную, правая рука уже тянется к ручке дверцы холодильника. Поймал — едва, как едва ловят — но дверь открылась, и я качнулся с ней дальше наружу, пока колено, или плечо, или голова папы не ударили в дверь, остановив её в середине дуги.

Она захлопнулась обратно, унося свой свет, и кончики, кажется, среднего и безымянного пальцев тоже, и тут папа уже стоял там, его наряд делал его намного выше холодильника, темнота оставляла его всё ещё силуэтом.

Я упал спиной к шкафу, острая металлическая ручка давила в плечо.

— Не... не Динёра, — сказал я, и потянул одну руку за спину — как будто ею же опереться и встать.

Но в той руке была superhero action figure.

Она скользнула в холодную воду, и тут —

— тут вода плескалась вокруг нас. Вокруг обоих.

Ночь. На улице. Воздух почему-то резче. Нет: тоньше.

Мы были на резервации.

Деревья кругом, кроме того места, где мы сейчас стояли. Под нами была вода.

Мы стояли на мелководье озера, и — я был выше, я был взрослым. Своего лица я не видел, но руки, руки, сапоги — я их не знал. Никогда не знал.

Потом меня накрыло: так же, как при лунатизме я был в каком-то смысле заселён сам собой, — вот что я делал сейчас. Только теперь я был заселён кем-то другим. Кем-то прежним. Кем-то, кто пробрался к угасающему костру, обходя весь берег озера, — онемев ноги, оставшись открытым для того, чтобы я мог его заселить. Кем-то, кто искал моего папу с тех пор, как мой папа бросил в кювет определённый грузовик, пробив блок цилиндров.

У меня был доступ и к воспоминаниям владельца этого грузовика, и я помнил их как свои собственные: два дня назад папа — «Парк» в этом воспоминании — пришёл, потому что знал, где есть лось. Видел его дважды за прошедшую неделю. Дважды.

Это была не какая-нибудь здоровенная корова, говорил папа. Говорил Парк. Это был настоящий бык.

Забудь о мясе. Такие рога — Парк знал одного человека в городе, который взял бы полторы тысячи за них в бархате. Ружьё он уже одолжил, а бензопила у него была своя. Нужен только грузовик — засесть у поворота у маленького пруда, снять высококлассного лося, отпилить голову, сразу к тому человеку — рога завёрнуты в полиэтиленовые пакеты, чтобы бархат не высох и не облетел, пока доберётся.