Дверь со стороны водителя открылась легко, без звука.

Я сел за руль, прикрыв ладонью плафон.

Вот он, переключатель сирены.

Я улыбнулся, медленно тянулся к нему — со всем волнением, которое тот принесёт этой ночи, — когда вспомнил, как помощник шерифа направил руку Дино туда, а не к бардачку, к которому Дино тянулся, — потому что в нашей машине мама разрешала ему хранить дорожные игрушки там.

Ещё раз проверив переднюю дверь и все окна — ничего, — я открыл бардачок сам.

Там, в самой глубине, лежал короткий маленький револьвер.

Я держал его с изумлением, осторожно следя, куда направлен ствол, потом снова посмотрел на входную дверь. И прошёл в дом через заднюю, снова проверяя каждый шаг, потому что теперь я был на один пистолет тяжелее — плюс сколько там было патронов.

На этот раз мне не нужно было спать или только что проснуться, чтобы видеть папу.

Я держал пистолет опущенным — ствол к земле — и лишь заглянул в комнату Дино, убедиться, что тот там и не дрожит под одеялом.

То, что я увидел, едва не заставило нажать спуск и прострелить себе ногу.

Папа — мой умерший годы назад отец — склонился над Дино: может, прислушивался к сердцу или шептал в рот. Кончики пальцев упирались в матрас по обе стороны от спящего Дино, одно колено на кровати, одна нога на полу. И он смотрел через комнату, как зверь, прямо мне в душу. Глаза блестели — не светом, а каким-то влажным мраком. Рот тоже — нет, губы. И от них вился дым. От сигарет и пепла, которые я протолкнул за юбку.

Горло у меня перехватило от этой мысли, от этого вкуса, и я закачался в коридоре, между криком и падением, и когда почувствовал тело позади — в задней двери, которая теперь была просто дверным проёмом, потому что я оставил её открытой, — я понял, что всё это потому, что отвёл взгляд от папы в комнате Дино. Что я нарушил зрительный контакт ровно достаточно долго, чтобы папа обошёл правила физического мира и вышел сюда ко мне — для небольшого разговора отца с сыном.

И — просто потому что он не мог получить то, что ему нужно, от моей шеи, это не значило, что рук у него нет.

Большой пистолет дёрнулся вверх почти сам, рука прямая за ним, и палец уже снова и снова тянул спуск в центр той темноты, той фигуры.

То, что я говорил внутри — если вообще говорил что-то: держись подальше от моего маленького брата. Что ты больше не помогаешь. Что прости, прости, но — выстрелы раскалывали мир пополам, на четверти, на осколки.

Вспышки с дула были брызгами оранжевого, прошитыми чёрными полосами, они стробили внутренность коридора ярко-белым. Отдача бросала ствол вверх с каждым нажатием спуска — выстрелы карабкались от середины всё выше и выше.

Пять.

Я выстрелил пять раз.

Первый я услышал глубоко в голове, а другие четыре — в плече, в челюсти, в основании позвоночника.

Я знаю, что для слёз это слишком быстро, но в моей памяти я плакал и кричал, пока стрелял.

Это было хуже всего, что бывало.

Это был мой папа.

Я убивал его снова, да?

Он когтями и зубами пробился назад к нам, и вернулся лучше, вернулся в наряде, который должен был носить, прежде чем его нашло всё остальное.

И он танцевал. Он сейчас танцевал — с каждым выстрелом.

Сначала его правый бок бросило наружу, рука пошла следом, а потом левый — от следующей пули, и тут на миг была чистая пробоина прямо посередине верхней части его головы. Сквозь лицо.

Всего десять минут назад мы играли в мяч с эстафетой.

Когда вырастаешь с мёртвым отцом, такого никогда не ждёшь. Это было как мошенничество. Это было лучшее, что когда-либо бывало.

Но теперь это кончилось.

Потому что — я должен был сказать это, хотя бы самому себе — потому что он питался от Дино, я был почти уверен.

Влажные губы. Пустые глаза.

Припадки у Дино начались до того, как я увидел папу, пересекающего гостиную, но это не значило, что он не делал этот путь три-четыре недели к тому моменту, правда?

Дино никогда не ставил рекордов по математике, но со счётом у него шло как-то в общем-то. Он был последним в классе, под особым наблюдением, отставал на класс-другой. Но чем бы там папа из него ни пил, что бы ему ни было нужно для того, чтобы стать целым, вернуться — это было что-то, что было нужно Дино.

Это заставило меня его ненавидеть.

Пятый раз, когда я нажал спуск, — последний выстрел?

Он был самым намеренным из всех.

К тому моменту я держал револьвер обеими руками — стойку я знал из телевизора. Пытался не дать стволу прыгать вверх.

Пятый выстрел лёг в центр. Этот термин я тоже знал из полицейских сериалов.

Дино знал всё о динозаврах, феях и говорящих машинах — из того, что смотрел.

Я знал о справедливости.

И, оглядываясь назад, нам ещё повезло в ту ночь не взлететь на воздух от одного из моих выстрелов, попавшего в газовый баллон.

Я стрелял в кого-то выше меня, хотя. Это значило, что выстрелы были более или менее направлены вверх и продолжали подниматься, пройдя насквозь.

Позади нас был только пустой загон.

С несколькими лишними унциями свинца в нём теперь. Несколькими осколками, осевшими в пыли, покрытыми кровью для насекомых, если у них вообще есть языки.

Всё это — примерно за три секунды.

Целая жизнь, конечно. Но и мгновение тоже.

Мир был так тих после всего этого звука. И потому что я оглох.

Я позволил пистолету грохнуться на пол.

Он упал на ствол, завалился мне на голую лодыжку. Я отдёрнулся, шагнул вперёд — посмотреть, что я сделал.

На спине, прямо за задними ступеньками, лежал сосед, пришедший за мной именно так, как он и говорил. В руках у него намертво был зажат другой дробовик — будто, если просто держаться за него, нельзя будет провалиться сквозь то, через что он сейчас проваливался, потому что длина не позволит, удержит.

Не удержала.

У него не было лица — было месиво пузырящегося красного вместо тела.

Грудь у меня ввалилась, всё тело как-то заколыхалось, и когда я поднял взгляд, рядом стоял помощник шерифа. Голый.

Многие взрослые мужчины просто отвесили бы оплеуху наглому двенадцатилетнему недорослю, который взял пистолет и вот так разрядил его в заднюю дверь — для привлечения внимания.

Не этот помощник шерифа.

Его звали Ларсен.

Годы спустя он будет баллотироваться в шерифы.

В предвыборной речи он, наверное, не упоминал, как вбил мне колено в бок, так что я тряпкой перелетел в стену с обшивкой. Наверное, не писал на плакатах, как не дал мне упасть, а удержал левой рукой — для правого кулака, бьющего в зубы.

Но я был убийцей.

Убийцы получают то, что заслуживают, правда? Теряешь свои права, когда начинаешь укладывать людей, как я только что.

На третьем ударе помощника шерифа мама уже ехала верхом на его руке.

Я тем временем был на ковре, голова повёрнута в сторону открытого дверного проёма комнаты Дино.

Он стоял в нём, лицо расслабленное, тонкая нитка прозрачной воды стекает из-за уха.

Я сделал из него снимок в голове, чтобы сохранить на потом — для всего, что будет: суд, камеры, что угодно.

Снимок у меня до сих пор.

На следующий день никто из нас не вышел из дома. Ни я с Дино — в школу, там всё равно не было оценок, которые можно было бы испортить, — ни мама на работу. Это значило, что придётся искать другую работу, наверное — что-нибудь в ночь вместо дня, но это всё было на потом.

Мы сидели на диване и смотрели что бы там ни шло по телевизору.

Помех было столько, что почти не понять было, кто есть кто.

Когда мама наконец выключила его громоздким старым пультом, изогнутый зелёный экран отразил нас троих.

Помощника шерифа не было.

Мама не просто царапнула его. Она выросла на резервации. Она начала драться на школьном дворе, дошла до стычек на парковках, однажды засадила вазой кому-то в лицо на поминках. Когда помощник шерифа в итоге ушёл, он ушёл, прихрамывая, и крутил рукоятку своего окна не той рукой.

Больше никаких помощников не приехало. И шерифа тоже.

Я смотрел на свой силуэт в экране телевизора, уверенный, что в следующий раз, когда его включат, этот контур останется, но заполнится моим лицом. ИНДЕЙСКИЙ ПОЧТИ-ПОДРОСТОК ЗАСТРЕЛИЛ СОСЕДА ИЗ-ЗА ПИТОМЦЕВ — или что-нибудь такое.

Но. Однако.

Где все?

Почему я всё ещё здесь?

Не потому ли, что я использовал «запасной ствол» помощника шерифа — я знал этот термин, — а не его штатный табельный пистолет? Сдать меня — значит сдать себя?

Не сходилось.

Большую часть ночи я был в полузабытьи, мама пыталась остановить кровь из губы, носа и уха. Это был не шок, но и не полное бодрствование.

Теперь я был в полном сознании. Насквозь. Сердце колотилось.

Когда помощник шерифа уехал, он уехал один.

До этого он уезжал с мёртвым — уликой, — сложенным в кузов пикапа.

На этот раз просто уехал — оставил нам разбираться.

Мне разбираться.

Я выбрался из-под маминой руки и одеяла, переложил руку Дино с себя на маму, и первым делом — к раковине, за кружкой воды, которую не хотел. Просто нужен был предлог выпутаться из гостиной.

Потом — в ванную, которая не нужна была, в конце коридора.

По дороге я чуть приоткрыл заднюю дверь.

Тела не было. Крови не было.

Я сглотнул ком, вышел, чтобы убедиться. Потом спустился по трём деревянным ступенькам, стопы наготове к заусенцам, которые я знал, что заслужил.

Примерно в десяти футах справа одна секция юбки... она не хлопала на место, нет. Медленнее. Этот кусок гофрированной жести, или алюминия, или чего там, — его удерживали и осторожно возвращали в тщательный нахлёст.

Дыхание участилось. Я споткнулся о ступеньку — нога провалилась к консервной банке-пепельнице, край банки ободрал лодыжку, пятка бухнула в пепел — запах дыма поднялся в воздух кругом.

Но я всё ещё мог видеть. Нужно было видеть.

В земле были борозды от волочения.

Не от сейчас — а от, как я прикинул, от того времени, когда меня колотили в ковёр в коридоре. Когда я смотрел в комнату Дино.

Папа.

Если кошка и насекомые и то, что он пил из Дино, смогли вернуть его достаточно далеко, чтобы утащить под дом взрослого пристреленного человека, — что с ним сделает труп взрослого пристреленного человека?

Я втянулся обратно в дом, закрыл дверь, повернул задвижку, и ненавидел, что должен был называть её так в голове.

После выходных, которые прошли в основном за тем, что я всю ночь стоял в дверях комнаты Дино, а потом засыпал на диване под мультики, мы снова стояли на остановке. Шестиклассники и даже семиклассники либо давали нам место, либо не придумывали, что ещё можно сделать с моим лицом сверх того, что уже сделано. Мама сказала: если школа попытается вызвать службу опеки, пусть заодно позвонят в управление шерифа.

Проходя мимо соседской сетки, псов, которые нас донимали, больше не было. И хозяина тоже.

Как скоро его хватятся? Он под надзором? Скоро пропустит явку к инспектору, потом следующую?

Под домом я больше не был.

Но там должно быть гнездо из слипшейся шерсти, травы и слюны, пульсирующее внизу. Уже не прижатое в угол, а, наверное, врытое в землю — на случай, если я вдруг отогну все юбки разом, пущу свет. Я не был уверен, видел ли я в скрытых частях головы, как папа пытается забраться в труп, носить его как ещё один наряд, или как он всасывает его в себя. Всё, что я знал: если откопаю его там, под домом, окажется труп в дырках от пуль — труп соседа, с которым у нас уже была плохая история.

Всё было испорчено.

Скоро папа будет достаточно плотным — просто постучит в дверь. Только стучать он не станет, я знал.

Всегда думал — думаю, любой бы думал, — что когда возвращаешься из мертвых, как он, то либо приходишь за тем, кто тебя убил, либо потому что скучаешь по своим, хочешь им помочь.

По тому, как всё выходило, оказывалось: может, и можно вернуться, стать тем, кем всегда хотел быть, — только для этого нужно держаться за своих людей и пить их досуха, оставлять шелуху. После этого уходишь в свою новую жизнь, во второй шанс. С семьёй, которая тебя больше не держит.

Несправедливо.

Он будет выступать на пау-вау, брать все призы, уходить в трейлеры и домики для приезжих и задние сиденья с каждой новой девушкой, и никто никогда не узнает, что ему пришлось сделать с нами, чтобы так танцевать. Через несколько лет он, наверное, и осядет на какой-нибудь другой резервации, заведёт ещё двух сыновей. Не сломанных. Таких, которых можно чему-то учить, которым можно рассказывать истории.

Мне хотелось забросить наш эстафетный мяч с такой силой в землю, чтобы весь столб завалился.

Конец игры.

Школа была школой, как всегда.

Учителя читали нам из поурочных планов, поднимались руки, раздавались порции еды. В туалете, на доллар, который я стащил из маминого кошелька, я купил тюбик коричных зубочисток. В этой школе они были последним писком — все пытались переплюнуть жгучесть предыдущей пачки. Я вставил одну между зубами, но жидкая корица в тюбике нашла порезы на губе и дёснах и выжгла глаза.

— В точку, — сказал парень, который мне её продал, хлопнул по плечу и оставил меня у держателя бумажных полотенец.