Полторы тысячи, на двоих.

И грузовик вернёт с полным баком, даже.

Лёгкие деньги. Самые лёгкие.

Вот так, хотя я знал лучше, я снял квадратный ключ со связки, перебросил через стол, и не видел грузовика четыре дня. До вчера.

Он стоял у дороги, брошенный, уведённый с места.

Шатун через капот не торчал по-настоящему, но я быстро разобрался в сути дела.

На работу в тот день я не вернулся. И весь следующий день тоже.

Парк охотился на лося. Теперь я охотился на Парка.

Нашёл я его у угасающего костра — пивные банки выложены по кругу. Только по дороге к нему Парк стал папой. Не потому что он изменился. Потому что изменился я.

Я стоял в воде, смотрел на него как дух, поднявшийся из глубины.

Когда он поднял взгляд, он назвал моё имя: — Джуниор. — И ещё три раза, тише и тише: — Джуниор. Джуниор. Джуниор.

Каждый четвёртый человек на нашей резервации носит это имя, как будто один и тот же тупой человек пробует жизнь за жизнью, пока наконец не получится.

Всё равно этот Джуниор был сейчас я, а не тот, которому он одолжил грузовик. Может, потому что у нас одно имя, я мог вернуться, заселить его, быть им. Или может, у этой фигурки была такая суперсила — дать то единственное, что может спасти младшего брата.

Папа протянул мне своё пиво, я отшвырнул его прочь, ощутил эту новую силу, этот новый взрослый размах.

Прямо сейчас четырёхлетний я был в двадцати милях к югу и умирал от пневмонии — может, от того холода, в котором стоял сейчас этот я.

Есть правила, я знаю.

Незнание их не значит, что они к тебе не применяются.

Я не мог оторвать взгляд от него, от папы. Не только из этого нового роста, но вообще.

Это был папа, которого знала мама. Которого она любила. Которого считала вечным.

Он был ещё молодым. Тупым тоже — по одному только взгляду было видно, по его кривоватой ухмылке, — но он бы поумнел. Разобрался бы со всем этим. Вернулся бы домой, правда? Все его сёстры говорили маме: вернётся. Она только подождёт.

— Его там не было, мужик, — произнёс он, пожав плечами.

— Лося или грузовика? — должно быть, сказал я, поскольку услышал, как говорю это, хотя это был не мой голос.

— Третьей передачи, — ответил папа, всхлипнув смешком, и вот так я уже пересёк к нему прямо через мёртвый костёр, коленом — в лицо. Он откинулся назад из своего трухлявого раскладного кресла, и я пошёл за ним, рука — поршень, кулак — молот на конце.

Только папа даже не давал сдачи. Вот в чём дело. Он просто держал руки в стороны, говорил — это нормально, он заслужил, мой худший. Это было как будто... как будто он знал, кто внутри этого Джуниора. Как будто не мог дать сдачи — ведь это его сын. Как будто он знал, что заслуживает этого за то, чего ещё не сделал. Как будто знал, что я нырнул в раковину в миллях и годах отсюда, вынырнув на мелководье этого озера.

Не знаю, что он думал в конечном счёте. Не знаю, что он знал.

Только — мне надо было спасти Дино. Что бы это ни стоило.

Я оттолкнул папу изо всех сил, и он сел на мелководье, всё ещё посмеиваясь.

— Что ты... Что мы делаем, Джуниор, мужик? — произнёс он, стряхивая воду с кончиков пальцев, изо рта по груди тянулась кровь.

Я стоял перед ним, холодная вода плескалась у ног, и знал: это может закончиться сейчас. Что это должно было закончиться здесь. Это был всего лишь грузовик.

Но — может, именно так всегда и было, каждый раз, когда это случалось.

Из-за грузовика Джуниор просто дал бы ему взбучку, унижение.

Чтобы Дино был в безопасности, мне придётся зайти дальше.

Именно поэтому за это никого никогда не посадили. Именно поэтому Джуниор никогда никому об этом не рассказывал — даже тогдашней подружке.

Потому что он об этом не знал.

Не знал зачем.

Он ходил во сне.

Здесь было только двое людей на мелководье. Не трое. Я и папа. Я наконец вижу его таким, какой он есть, каким всегда хотел видеть, каким всегда мечтал видеть. И потом мне нужно идти вперёд, ударить его коленом достаточно сильно, чтобы за ним и над ним взметнулась струя крови.

Он падает в воду, и кровь расходится дальше.

И вот я уже на нём, колено в грудь, руки к лицу — толкаю назад, прижимаю под поверхность.

Это за то, что бросил нас. За то, что вернулся.

Я кричу прямо в верхний слой воды, а его глаза открыты в дюймах — волосы плавают вокруг, — и потом, в самом конце, он открывает рот, вдыхает то, что не может.

Я держу его там дольше, для надёжности. И после ещё дольше, прижимая к себе, — это, наверное, размытый образ, который другой Джуниор всё ещё помнит в острых кусках. Потом я отпускаю его, как плот, и снова и снова бью ладонью по поверхности воды, брызги хлещут по лицу всё больнее — но никогда достаточно больно.

Из-за спины, вокруг меня, наплывают иглы дикобраза, и перья, и пластиковый бисер.

Я отхожу от всего этого, и когда оглядываюсь —

— это пустая кухня, в милях и годах от тогда.

Но на полу там, где стоял папа, — вода.

Я подхожу ближе, потом мчусь мимо — уверенный, что туда, куда он отступил, это к комнате Дино, потому что ещё можно всё исправить, ещё не поздно.

Он — за задней дверью, деревянные ступени мокрые от его спотыкающихся следов. Он — лицом вниз на утоптанной земле, рука вытянута вперёд.

Вот что значит убить своего отца.

Вот что значит убить всё, чем мог бы быть твой отец, — если бы только мир не нашёл его и не сделал с ним своё.

— Не возвращайся, — сказал я ему, горло наполнялось слезами, как будто тонул и я тоже, и тут Дино уже стоял рядом со мной в ночной рубашке, лицо пустее, чем должно было быть. Даже если он не узнавал папу, всё равно — в четырёх футах от нас в земле лежал мёртвый человек в полном наряде фэнси-дансера.

Дино было всё равно.

— Один, два, три, четыре, — произнёс он, один угол рта улыбался.

Сказал снова — «Четыре» — и проследил, куда он хотел, чтобы я посмотрел.

Там, прямо за мёртвым папой, стояли силуэты четырёх псов.

Желтовато-белый шагнул вперёд, ткнулся носом в шею папы, и я резко вдохнул, опустил руку Дино, чтобы приложить ладонь к его груди — не дать ему попытаться погладить красивых псов.

Они были всё что угодно, только не красивые.

Они не только погибли несколько недель назад — когда они вернулись, собранные вместе, это произошло в куче, в какой-то яме, куда их сбросил помощник шерифа.

У желтовато-белого была передняя лапа чёрно-подпалого и тело тигрового.

Все они были такими — конечности на чуть разной длине, из-за чего движения получались неловкими.

Но они добирались куда нужно. И помнили, кто им это сделал.

Как все животные, они начали с мягких частей — кишечника, языка, — и когда накидка из игл дикобраза была на пути, один из них поймал её в пасть и оттянул. Вместо того чтобы развязаться, она отделилась от мышц.

Наряд не был украшением. Он был частью папы. Именно то, что он выращивал.

Может, когда он только начинал, когда был просто побуждением, возвращением, — у него было лишь смутное очертание того, кем хотел быть. Никаких чётких границ между тем, что на нём надето, и тем, чем он является.

Он в самом деле мог стать чем угодно.

Тем, чем он был — мёртвым. Снова.

Когда псы начали утаскивать этот пир в ночь, чтобы уделить ему время, отрывать мышцы от костей и запрокидывать головы, помогая пище скользнуть вниз по горлу, — я шагнул с Дино назад, закрывая дверь как можно тише, левая рука поднята к верхней части, правая держит ручку — замедляя.

Неважно.

Мама уже сидела на кухне, склонившись — поджечь сигарету, волосы пологом над этим процессом.

— Что там? — сказала она.

Я посмотрел ещё раз в дверь, на невозможное, что происходило снаружи, потом вернулся к маме, ждавшей мне воздать за всё, что здесь творилось.

— Лось, — сказал ей я, и это остановило её второй щелчок по колёсику зажигалки.

Она смотрела на меня сквозь волосы.

Рассказывала ли ей Джэнни — мы звали её «Жонтя» — правду о том, что случилось с папой? Несла ли она это одна все эти годы, обещая себе увезти нас подальше от историй, так что мы наверняка никогда не услышим ту одну?

Стоит, наверное, сказать, что мы живём здесь, на равнинах. Не то чтобы лоси водятся только на резервации, но здесь, где они были бы выше всего, их уж точно нет.

Именно тогда я понял, что весь мокрый.

Мама это тоже заметила и уже собиралась что-то сказать, когда Дино перебил.

— Один два три четыре! — сказал он.

Мама перенесла взгляд на него, потом обратно на меня.

— Вы двое — самое удивительное, что я когда-либо видела, — произнесла она, сигарета так и не зажжена. — Я... я не жалею, я бы всё повторила... твой отец. Все говорили мне держаться от него подальше, что он разобьёт мне сердце. Но оно того стоило, правда? Это всё было того стоило?

И тут она уже двигалась вперёд, чтобы заключить нас в объятия, в халат, в волосы, и думаю, именно здесь многие индейские истории обычно кончаются — с луной, или оленем, или звездой, спускающейся вниз, исцеляющей всё.

Только те истории были давно.

До того как мы все повзрослели.

То, что в итоге убило маму, — не лёгкие. Просто шестьдесят три года и почти целый штат расстояния от всех подруг по первому и второму классу. Если бы было с кем поговорить о старых временах, думаю, она прожила бы ещё несколько лет.

Если ей шестьдесят три — значит, мне сейчас тридцать девять. Только она умерла два года назад. Мне за сорок, Дино под сорок.

Мама — не причина, по которой возвращение папы важно сейчас. Не причина, по которой я снова перебираю всё это.

Почему важно... ну.

Трудно знать, с чего начать. У каждого события есть что-то до него, так что я могу легко вернуться к своим двенадцати снова.

Итак, после той ночи мы просто продолжали расти. Средняя школа была средней школой. На резервации была не единственная парковка, где можно было драться. Мама получила работу за столом, Дино попал в первое из учреждений и интернатов за счёт племени. Где-то в тот период подруга привела меня в дом дяди, отправленного служить. У него было всё снаряжение, и когда он не вернулся, она тайком передала его мне.

Это задом наперёд, я знаю — предполагается, что сначала начинаешь танцевать, потом собираешь снаряжение по одному предмету, по частям, каждый церемониальный кусок, — но я так и сделал. В первый раз, когда я посмотрел на себя в ростовое зеркало в гостиничном номере, в горле у меня поднялась озёрная вода.

Только это можно вытанцевать.

Можно опустить голову, поднять колени, закрыть глаза — и мир просто уходит.

Чемпионом я не стал, на жизнь из призовых не проживёшь, но объезжаю достаточно, а случайная работа всегда найдётся.

О смерти мамы я узнал через две недели после похорон. Дино, по всей видимости, туда возили. Он ёрзал на первом ряду, наверное, не вполне понимая, что происходит.

В кино — победишь злодея, монстра, и все раны, которые он нанёс, заживают сразу.

В реальной жизни так не работает.

Вот один из способов, как работает в реальной жизни: сын, которого случайно зачинаешь на пау-вау в Южной Дакоте, вырастает — вылитый человек, которого помнишь сидящим на мелководье озера, уходящего вдаль. Будто напоминание о том, что я сделал, что мне пришлось сделать.

Постоянно ты его не видишь, этого сына, это напоминание, но видишь несколько раз в год. По крайней мере, до тех пор, пока весть не найдёт тебя — на этот раз на следующий день, — о машине, покатившейся в высокую жёлтую траву. Катящейся всё быстрее, бросающей вверх пакеты из-под бургеров и пивные банки. Мой сын был мёртв к тому времени, как они все приземлились.

Я появился на похоронах — большинство семьи и друзей незнакомы, — и той ночью, вместо того чтобы ввязаться в драку, я ушёл на незнакомую землю и выкурил целую пачку сигарет до самых фильтров. Просто глядя в небо. Допрашивая его, наверное.

Я никогда не курил — для танца нужны лёгкие, — но после той ночи как-то понял, зачем мама всегда курила. Это даёт ощущение, что у тебя есть хоть какой-то контроль. Ты знаешь, что это вредно, но делаешь это намеренно тоже. По собственной воле вдыхаешь это в себя — потому что хочешь.

Когда не контролируешь ничего, когда машина может просто кувыркнуться за горизонт, — даже иметь совсем немного контроля может быть хорошо. Особенно если долго держишь этот дым — и выпускаешь по чуть-чуть.

Но в конце концов я поднялся после первой пачки и вернулся в свой трейлер, вернулся на маршрут.

Пока не начал думать о том, что случилось, когда мне было двенадцать.

Вот почему этим утром я припарковал свой пикап на стоянке у учреждения Дино.

Как родственник, я могу забрать его с подписью и удостоверением.

Он меня тоже помнит. После третьего класса у него ничего особо не изменилось. Просто остальные продолжали меняться. Но он видит во мне, думаю, того двенадцатилетнего, которым я был. Того, кто дрался с монстром ради него. Ради всех нас.

По дороге я рассказываю ему о своём сыне. Как, если бы ему удалось выйти из той аварии, он завоевал бы весь мир — по-индейски. Может, стал бы моделью, может, играл бы в баскетбол, или стал бы архитектором.