Даже смерть его не смогла остановить. Четыре крупных пса мало чем рисковали, правда?

Когда огни шоссе наконец заслонились — это было не потому, что я задрёмываю, — там была фигура.

Дино.

Он называл моё имя, искал меня.

По всей его спине и животу были ругательства и рисунки, которых мама не видела, потому что он уснул в школьной одежде за детективом-с-машиной. За ночь ему стало жарко, и он стянул рубашку.

— Динёр, — произнёс я, не садясь.

Он обернулся на звук, лицо пустое, ни на что не рассчитывает. Я провёл его в ванную и тёплой тряпкой со временем оттёр все слова, которые написали на нём в автобусе. Все рисунки, нарисованные на нём, пока меня не было рядом.

Мысленно я говорил папе, что мне жаль. Что в следующий раз и во все следующие разы я буду рядом.

За левым ухом у Дино был синяк. Который никак не мог быть от губ. Я видел, как ребята в школе делают это другими способами. Лучший — это так называемый «дядюшка Сэм» на подбородке: зажать кожу подбородка крепко, в чернослив, пока кто-то не подлетит сверху и не шлёпнет по этой руке, оставляя синяк. Но ещё был способ вроде удара по мышце руки. Я не видел его вблизи. Насколько я мог судить, нужно было щипнуть чью-то кожу между первыми двумя костяшками, потом сплюнуть на неё и сильно скрутить.

Вот какой образ у меня остался от автобусной поездки Дино домой.

Я провёл его за плечи обратно в постель. Всю надпись я смог стереть, но не синяк за ухом. Синяк не отмыть, сколько ни три, какой бы горячей ни была вода.

Синяк был большой — должно быть, старшеклассник, с такими руками.

И сколько людей прошлись по нему своими слюнными дорожками?

Я ненавидел их всех. Ненавидел так, что от этого жгло глаза.

Я укутал Дино, поцеловал, как мама — он был уже в полудрёме, наверное, не понимал, кто именно, — и когда я выпрямился, взгляд скользнул по отражению в его окне.

В дверях комнаты Дино стоял мужчина.

Со всех сторон от него торчали перья.

Это была просто форма, тень в стекле, но я знал его.

Я закрыл глаза, дал ему уйти.

Утром через два дня на остановке Дино сам досчитал до девятнадцати. А потом упал в припадок — худший из всех.

Одна из девочек, носившая книги перевязанные ремнём, а не в сумке, побежала назад — остановить маму.

Скорая приехала во второй раз. По триста долларов за вызов.

Приехал и помощник шерифа — просто стоял, смотрел. Но после подошёл к медику-водителю и сказал ему что-то, и тот захлопнул металлический блокнот так, что маме пришлось отвернуться, чтобы поплакать.

Когда помощник шерифа подошёл к ней говорить, она подхватила Дино на руки и побежала домой, утащив меня за собой.

Я не понимал, что происходит.

Помощник шерифа какое-то время сидел там — я смотрел в окно своей комнаты, — потом дал задний ход, тихо уехал, левая рука похлопывала по внешней стороне дверцы пикапа — жест, который почему-то позволил мне почувствовать, кто он такой.

Поскольку мама больше не могла пропускать смены — опаздывать тоже было уже нельзя, но это уже немного поздно говорить, сказала она, — мне позволили остаться дома с Дино. Она объяснила: когда болеет брат, ты тоже считаешься больным.

Мы, однако, не болели.

После того как она ушла, я привязал воздушный шарик-мяч ниткой от воздушного змея к футбольному мячу и организовал нам тетербол — в утешение за то, что случилось в автобусе.

Мы перебрасывались мячом, но его острый угол больно бил по голове и боку, так что в итоге мы играли иначе: бросали мяч, как положено бросать футбольный, как он и хотел, наверное. Побеждал тот, кто заставлял его обмотаться вокруг столба больше раз до касания. Считать обороты должен был я, но я делал это вслух, так что Дино мог подхватывать, помогать мне заканчивать слово каждой цифры.

Обнаружил: если бросать немного вниз, получается больше оборотов. Я объяснял Дино, пока он не понял, — у него когда-нибудь будут друзья в гостях, и нужно знать, как выигрывать хотя бы в одной игре.

Когда он усвоил — бросай вниз, чтобы шло дольше, — я дал ему победить три раза этим приёмом. Между бросками я всё время поглядывал на тёмные щели между секциями юбки дома. Смешно: изнутри это были щели света, а снаружи — щели темноты.

Я воображал папу, наблюдающего за нами из этой щели.

Его мальчики, его сыновья.

Мы справимся, говорил я ему.

С нами всё в порядке.

Тем вечером, после кукурузного хлеба с фасолью, запечённой внутри, как делала бабушка, я достал тетрадь по природоведению. Ту с картой внутреннего пространства нашего дома. Перевернул страницу, составил таблицу. По вертикальной оси — припадки Дино. По горизонтальной мог придумать только одно — придурки на остановке.

Была ли корреляция? Было ли это у него нервным? Давление или толчки активировали что-то, что и так уже шло не так?

Я дырявил кончиком ручки угол страницы, пытаясь всё это додумать, и наконец решил: нужно больше данных.

Только начал следующую страницу — со страшным силуэтом фэнси-дансера, которого собирался сказать маме, что просто придумал, — когда в дверном проёме появился Дино.

— Шоу, — сказал он.

Я вздохнул самым взрослым вздохом старшего брата, с видом отложил тетрадь и протащился через комнату, через гостиную.

Его шоу, он был прав: теперь поверх картинки лежал слой статики.

— Скажи, когда станет лучше, — сказал я ему, вышел через заднюю дверь, сел на землю, стал крутить основание высокой антенны, ловя сигнал, дверь оставлена открытой, чтобы Дино мог крикнуть, когда найду нужное положение.

Мама вышла и села на заднем крыльце, закурила, посмотрела на горизонт — и, думаю, на меня.

— Ты говорил об отце, — произнесла она.

— Уже лучше? — крикнул я Дино, потому что я почти дошёл до полного оборота основания антенны, а провод должен был вот-вот намотаться.

— Он играет с игрушками, — сказала мама, пожав плечами — что поделать.

Я оставил антенну.

— Это естественно, — произнесла мама, прищурившись на пару фар на шоссе, может быть. Или просто выстраивая слова. — Ты... в том возрасте, в котором ты сейчас, — именно тогда по-настоящему начинает нужен отец.

Я оторвал комок земли, швырнул в газовый баллон — просто посмотреть, как он рассыплется о всё это серебро.

— Я в порядке, — сказал ей.

Это та самая ложь, когда тебе двенадцать. И во все другие годы тоже.

Маме никогда не говоришь ничего, что могло бы её волновать. У мам и так хватает поводов для беспокойства.

— Нужен мужчина в доме, — произнесла она всё равно, потом вдавила сигарету во вторую ступеньку сверху и положила окурок в консервную банку, которую держала под лестницей, — как будто прятала.

Через несколько минут после того, как она ушла назад, чтобы начать укладывать Дино, до меня дошло, что она говорила, — нет, что спрашивала: а что, если этот помощник шерифа однажды придёт на ужин? Или проволочит через всю утоптанную землю боронку, чтобы что-нибудь могло из неё вырасти?

Я швырнул ещё один ком земли в газовый баллон — совсем промахнулся — и тут же упал на колени, загребая к себе все комья и камни, которые мог нашарить, чтобы метнуть прямо в сердце этого баллона.

Попал. Попал. Промах. Попал.

Дыхание было тяжёлым.

Юбка дома была прямо у меня за спиной.

Я развернулся, оглядел её снизу доверху, все её четырнадцать дюймов длинной треугольной темноты, и наконец — как в обмен — вытащил все мамины старые окурки из консервной банки и вталкивал их в щель один за другим. Подношение.

Потом поставил банку обратно, но уронил набок — как будто ветер, — чтобы можно было сделать последнюю затяжку по всем этим сигаретам.

В голове я шагал по плану из тетради по природоведению. Был человечком, мерящим шагами коридоры, заглядывающим в каждую комнату. На patrol.

Телевизор не работал, говоришь?

Уж не потому ли, что кто-то был прямо под полом на этом самом месте? Не потому что хотел лучше слышать это шоу, а потому что его младший сын сидел прямо перед этим экраном.

У индейцев нет ангелов-хранителей — если бы они были, они очень настойчиво шептали бы нам, когда к горизонту приближались определённые корабли, — но помощники есть. Думаю, обычно это должно быть животное.

Может, когда нужно больше, получаешь человека.

Может, тогда отцу дают особое разрешение вернуться, пока он остаётся скрытым.

Пока никто не пытается его раскрыть.

Это значит — да, это я убил тех четырёх псов. Это я положил разорванное на четыре полосы чёрное кухонное полотенце им на глаза.

И это моя вина, что мультик не работает без помех.

Просто на удачу я вытащил ещё один ком земли — большой, плоский, — прицелился хорошенько и швырнул изо всех сил в бок газового баллона.

Он рассыпался именно так, как я хотел: большое пыльное облако, вздымающееся и рассеивающееся.

Потом этот клуб чуть засветился.

Я шагнул на одну ступеньку заднего крыльца, взялся за ручку двери, и увидел, что это за свет.

Заднее крыльцо соседа.

Он вернулся из тюрьмы.

Вместо того чтобы сразу же пригласить помощника шерифа на ужин, как все полицейские сериалы говорили, что бывает, помощник шерифа три следующих дня отвозил меня и Дино в школу. Он слышал о том, что случилось на остановке.

Я просто смотрел в своё окно. Играл заключённого. Меня этапировали к следующему месту содержания. Вооружённый конвой сопровождал меня. Он получил приказ не разговаривать со мной. Я и не собирался пробовать.

По дороге из школы, в большом пустом пространстве перед нашим скоплением домов, он позволил Дино нажать переключатель, включивший сирену. Позже, пока мама разогревала спагетти и тут же забывала, что разогревает, я сказал Дино заткнуться, чтобы слышать телевизор. Он играл грузовиками перед диваном и издавал ртом звуки сирены.

Дино замолчал, и мне пришлось смотреть передачу, которую я и не смотрел.

Я просто ковырял горелые спагетти.

Той ночью, стоя у окна, я был уже в штанах, а не только в трусах. Теперь сторожил пикап помощника шерифа. Зачем? Понятия не имел. Просто чтобы доказать себе, наверное.

Я старался не винить маму. Она не знала, что папа вернулся, и не поверила бы, если бы я сказал, а если бы сказал — он ушёл бы. Так что всё, что я мог, — это смотреть.

Я уснул, прислонив голову к стеклу и стене, и когда проснулся, резко повернулся — успеть увидеть силуэт, делающий последний шаг мимо.

Гостиная была пуста.

Но ты должен становиться более плотным , — сказал я внутри.

Не более невидимым.

Ничто невидимое не могло сделать то, что было сделано с теми четырьмя псами.

И — Дино. Он не бился в припадке уже несколько дней.

Я отодвинулся от окна, идти в постель, потому что ничего не работало, потому что всё было глупым, и почти отвёл взгляд окончательно, когда увидел движение перед домом.

Я думал, что колесо в основании столба тетерболла окажется грузовиком со сломанным шатуном.

То, что я видел сейчас, говорило: может, так оно и было — что грузовик не притащили сюда, но часть его сюда всё же попала.

Колесо, может быть.

Футбольный мяч шёл по кругу вокруг высокого столба.

Я улыбнулся.

Поскольку передняя дверь скрипела и скрежетала — мама говорила, что лучшая сигнализация, — я вышел через заднюю дверь, у комнаты Дино. Он мог спать сквозь что угодно.

Мяч как раз слегка касался столба, когда я зашёл за угол дома, проверяя каждый шаг на предмет острого, прежде чем перенести вес.

Я дал мячу повисеть несколько вдохов, потом взял его в руки и обводил вокруг столба, пока не пришлось обходить самому.

Моя очередь.

— Смотри, — сказал я, и швырнул мяч в точку в земле примерно в шести футах перед собой. Нитка подхватила его в идеальном параболе, швырнула вверх и вокруг — пришлось падать в сторону, чтобы не получить удар. Я продолжал падать, поймал себя на локтях.

Вот почему фары меня не пришпилили.

Я остался лежать, перевернулся на живот.

Пикап просто катился без двигателя.

Когда фары повернули, чтобы осветить фасад нашего дома, они погасли в самый последний момент. Только стоп-сигналы вспыхнули в едва заметной пыли, которую подняли шины.

Помощник шерифа.

Мама вышла на крыльцо — свет не включила.

Помощник шерифа прикрыл дверцу — ровно один щелчок, — и пошёл за ней внутрь.

Я сказал папе: не смотри, не слушай.

Ни одного огня в доме не зажглось.

Я перекатился на спину, уставился прямо вверх.

Мяч просто висел на нитке.

Я понял. Лёжа там, похлопал по карману — нащупать супергероя, о котором только вспомнил, с того дня, когда погибли все псы. Его там не было — прошло слишком много времени, и это были не те штаны.

Что я хотел сделать — держать его на фоне всех звёзд, чтобы его силуэт мог летать туда-сюда.

Только я уже не был ребёнком.

Я был мужчиной дома. По крайней мере, пока папа не станет достаточно плотным, чтобы его увидели мама и Дино.

Я встал, кулаки сжаты вдоль бёдер.

Пошёл к дому, маршрут взял через переднюю дверь — открыть её, дать ей проскрипеть, — но остановился у пикапа помощника шерифа.