Если можно отсрочить боль, отсрочиваешь. Даже когда она неизбежна. Особенно когда речь идёт о зубах.

Дальше всего я мог забиться прямо под маминой спальней.

По всему пути туда — только земля и старые мёртвые сорняки, которые, наверное, были живыми, когда этот дом сюда привезли. Они превратились в мумии самих себя, мумии, рассыпавшиеся меньше чем в пыль, когда я их касался. Дважды я ударился головой о что-то острое под домом, и когда начал пригибаться, ударился плечом и спиной ещё три раза — что-то там наверху рвало рубашку и резало, казалось.

Я снова ударил кулаком в пол — просто чтобы сказать, что пробовал, что сделал всё, что мог, — и отполз в самый дальний угол юбки. Мысль была: можно пробиться с этой стороны — отсюда внахлёст мне помогает, — сделать какой-то самоубийственный рывок на крышу насосной, на которую я магически взлечу. Страх даст мне крылья, не знаю.

До щели света в юбке я не добрался.

Вместо этого рука наткнулась на... гнездо?

Оно было одновременно липким и шершавым — будто тот, кто тут жил, натаскал под дом все обломки и мусор, а потом обслюнявил их, пока те не размягчились и не приобрели форму.

Только — нет, не гнездо. Я ощупывал руками, прослеживал очертания.

У гнезда открытый верх.

Это больше напоминало лопнувший кокон.

С пространством внутри, достаточно глубоким, чтобы вместить троих меня.

Первая мысль — рысь: именно из-за рысей, говорят, у соседа столько псов — рыси когда-то воровали дедушкиных кур, теперь это вечная война. Только это совершенно не пахло кошачьим. Не пахло вообще ничем. А у животных всегда есть запах, правда? Даже у хищников — именно поэтому они идут против ветра: не хотят, чтобы их запах забежал вперёд и выдал.

У этого охотника запаха не было.

Он мог прийти с любой стороны.

— Даже через входную дверь, — услышал я себя.

Папа?

Я не сказал этого на этот раз. Не знал, хочу ли, чтобы это оказалось правдой. Не знал, может ли то, что здесь начиналось, вызреть или выпупариться в такой силуэт, который я ощутил, пересекающим гостиную у меня за спиной. Который видел, пересекающим кухню.

Но ведь надо же откуда-то взяться, правда?

Я сказал себе — да, надо.

Потому что призрак — он по сути бесполезен, он просто видение, фантом. Нет никакого смысла в том, что он вообще может взаимодействовать со светом, не говоря уже о полу, человеке или одежде. Значит, ему нужно какое-то органическое начало, верно?

Я всё ещё кивал, соображая.

Когда возвращаешься из мертвых, ты дух, ты ничто, просто остатки намерения, какая-то несвязанная память. Но потом — что, если кошка пробралась в тёмное место вроде этого? Что, если та кошка пришла сюда умирать, потому что её сбила машина или ударила сова, и она лежит в углу, задыхаясь в одиночестве. Только в этом состоянии, когда она ранена вот так, когда эта кошка не следит за собой, как обычно, — что-то другое может прокрасться. Что-то мёртвое.

Именно рана открывает дверь, я знал. Разложение.

Но кошка — не человек.

Теперь та кошка, которая не умирает, только задыхается, должна ждать, пока не вберёт в себя что-то ещё, и что-то ещё, и третье, и четвёртое, и наконец пятидесятое. По одному червю за раз. Можно так выстроить себя, если уплотнить всё вместе. Если помнить, каким ты был.

А если кто-то в жилой части дома наверху — тоже тебя помнил.

Папа вернулся, потому что любил нас, да. Но ещё и потому, что я в него верил.

— Папа! — крикнул я тогда, снова колотя в пол дома плашмя ладонями.

Лицо у меня было в грязи, я знаю: пыль оседала в слёзы и сопли.

Там, где псы рыли, теперь было больше дневного света. Почти достаточно.

Я отполз в гнездо, туда, где папа был перерождён, и левая рука нащупала что-то более правильное по форме, чем всё остальное.

Я поднял это. Видно не было.

Три толчка в сторону — вот щель между двумя панелями. Совсем чуть-чуть света.

Я поднёс находку.

Это была superhero action figure Дино.

Она была целой, как будто её никогда не прокусывали.

Я улыбнулся, понял: это именно то, о чём я говорил маме. Именно. Папа здесь, чтобы починить Дино. Помочь ему. У меня в руках было доказательство.

Я сунул её в карман.

Теперь всё было в расчёте времени.

Только — проблема была в том, что псов четверо, а не один. С одним я мог дождаться, пока он не заберётся под юбку, и тогда пролезть с этой стороны, мчаться к насосной. С четырьмя, однако, им пришлось бы пролезать по одному. Значит: если я пролезу в тот момент, когда один залезает, трое ожидающих своей очереди услышат меня и ринутся за угол дома.

А если дождаться, пока все четыре залезут, первый доберётся до меня, пока четвёртый ещё будет лезть, — и я никогда не успею выбраться.

Выигрышного варианта не было.

Я сказал маме, что мне жаль. Я сказал Дино его цифры до двенадцати и попросил не смеяться над «восемью», как он всегда делал. Это может быть смешным — его смешной снеговик, — но пусть это будет тайно смешным, и просто продолжает: дальше, девять, десять, одиннадцать, двенадцать.

Я сказал папе, что это не его вина. Что он никогда бы нас не бросил. Что тот грузовик, наверное, сломал бы шатун в любой день.

К тому моменту я уже плакал навзрыд. От страха, от жалости к себе. Я уже даже представлял: что найдёт Дино, когда придёт один с остановки. Псы, наверное, вытащат меня на улицу. Буду ли я ещё телом? Будет ли он с ним играть, как с белкой или кошкой, которых они разодрали? И вырастет ли он потом, зная, что это было его бедро, которое он перевернул три раза — посмотреть, сколько земли к нему прилипнет?

Мама, конечно, поймёт сразу.

Я надеялся, что она не будет винить себя за то, что переехала сюда. Я надеялся на многое, кроме того, что произошло наконец, в самый последний миг, когда желтовато-белая морда уже была под юбкой, щёлкая и рыча, в безумии.

Что произошло — шаги пересекли пол нашего дома с весом. С нетерпением. Тяжёлые шаги.

И тогда дверь открылась, закрылась, и первый пёс завизжал.

Потом следующий, и следующий, и желтовато-белая голова, застрявшая под юбкой, осталась там. Только теперь изо рта шла кровь.

Дыхание моё сорвалось дважды — я вот-вот закричу, не мог с собой справиться, это поднималось из глубины, которую я не мог заткнуть, — и я вскочил, просто чтобы уйти отсюда, из этого места, из этой картины, из всего, и во что я встал, это была стойка или труба, или я не знал что, только что она была в тысячу раз тверже меня.

Лицо залило холодом, в пальцах защипало — как будто они засыпают все разом, — и единственное, что я знал, пока мир сужался от чёрного до ещё чернее — это рвануться к той одной полосе света, которую я видел.

Очнулся я в объятиях мамы. Всё ещё светило солнце. Она прижимала меня к себе и кричала — кому-то, на кого-то.

Это был сосед. Он стоял на коленях, руки за спиной. Перед ним лежал переломленный пополам дробовик. Именно так я понял, что это дробовик.

Когда я смог видеть лучше, там был помощник шерифа. Высокий. Его шляпа была на земле. Я переводил взгляд с шляпы на голову, будто не понимал, что они могут разделяться.

Сирены в воздухе были машиной скорой помощи — за рассечённой у меня головой.

Когда санитары потянулись ко мне, я отшатнулся от их чудовищных силуэтов, дыхание снова стало глубоким, и мама пошла со мной. Шестнадцать швов. Я их не чувствовал. Не чувствовал потому, что думаю, я наконец впал в шок — меня вели мимо нашего крыльца, где псы рыли землю. Где всё ещё стоял столб тетерболла с колесом, теперь стоя.

Весь перед нашего дома был забрызган кровью, которая засохла, пока я был без сознания.

И — по этой версии — по всей видимости, я снова начал лунатить, как только сознание выпустило контроль.

На глазах каждого уничтоженного пса лежали полоски чёрной ткани. Даже желтовато-белая собачья голова, оставшаяся под юбкой, была вытащена наружу и тоже завязана. На ней повязка была больше похожа на маску. Язык вывалился и распух.

Всё время, пока мне накладывали швы, сосед кричал, что я угроза, что я ненормальный, что так нельзя. Что человек не может вот так разделаться с четырьмя псами, и любой человек, который это делает, заслуживает усыпления — это его богом данный долг, и ему всё равно, сколько помощников пришлёт округ.

Даже когда помощник шерифа провожал его на заднее сиденье патрульной машины, тот не унимался.

Он пришёл с ружьём — за псами. Ближайшие несколько дней он домой не вернётся, сказала мне мама. А когда вернётся, будет под строгим приказом самого шерифа, наверное. Она разгладила мои волосы с неразрезанной стороны головы и сказала: если я даже ушибу палец ноги в будущем, сосед, скорее всего, сядет в тюрьму.

Дино просто стоял у маминой ноги и смотрел на меня.

Теперь я был братом, который схватился с псами по соседству и победил.

Только это был не я.

Помощник шерифа это тоже как будто знал, думаю. На его работе видишь, что человеческое тело способно и на что нет, наверное. Оцениваешь место происшествия с порога, чтобы правильно распределить ответственность. И кое-что сводится к простым законам природы.

Может ли невысокий двенадцатилетний вот так наброситься на стаю псов, когда каждый из них тяжелее его?

Не говоря о том, что, по их словам, я был в полудрёме, когда мама добралась туда — вызванная Дино, который не умел считать до двенадцати, но смог разобрать её номер на стене и набрать его в телефоне.

Вот это и было настоящим чудом того дня, по-моему.

Мама просто снова прижала меня к себе, когда скорая и помощник шерифа уезжали. Когда наконец стало тихо.

Там, где она нашла меня, — рассказала она, — я был наполовину пролез под юбку в углу, под её спальней. Это был не совсем вопрос. Но я мог бы ответить, думаю.

Не ответил.

Она не спрашивала про своё последнее чёрное кухонное полотенце. То, за которым мне пришлось бы войти в дом из его ящика. Ключ у меня был, но зачем я запирал бы за собой дверь? Зачем вообще выходил наружу — с псами-то? Зачем вообще был дома?

Только: то, как я разодрал полотенце на ровные полоски, — я представлял, что сделал бы это зубами, начав разрыв с края, потом тянул ровно вниз по прямой, три раза. Руки в крови — не от того, что не зажимал голову, и не от того, что колотил ими об землю с колесом в основании столба тетерболла, а от того, что хватал четырёх псов с обоих концов и разрывал каждого пополам.

Около сумерек помощник шерифа вернулся на личном пикапе и осветил фарами фасад нашего дома — свет, проникавший в окно, был достаточно ярким, чтобы бросить тень меня и Дино на заднюю стену у телевизора. Мы стояли в окне, глядя на него.

Он собрал то, что осталось от псов, поднял остатки в кузов пикапа, потом шагнул на крыльцо, и мы отступили назад.

Мама говорила с ним у двери вполголоса — слов не разобрать, — и в конце они не обнялись. Но думаю, могли бы.

Ради папы я делал вид, что не замечаю.

После тушёного мяса из банки — нашего с Дино любимого, потому что к тушёнке прилагалось неограниченное количество крекеров, с которых можно было слизывать соль, — мама ввернула другую лампочку на крыльце и долго водила граблями туда-сюда по земле перед крыльцом.

Другую лампочку она взяла потому, что когда включила прежнюю для помощника шерифа, она светила красным — была подёрнута или забрызгана кровью. Я так и не видел сам этот патрон, только кровавый свет, который он размазывал по крыльцу. Помощник шерифа выкрутил его, швырнул в кузов пикапа, как ничего особенного. Просто ещё один мусор, который выбросят в какую-нибудь яму на краю поля.

Крупное он забрал, и теперь мама вгоняла мелкое в землю.

Я думал — из этого теперь может вырасти что угодно.

Когда мама вошла, было видно: она хочет задать мне тысячу и один вопрос — но вместо этого мы просто смотрели детектив с крутой машиной, потом она укутала нас обоих в постели, поцеловала, как раньше.

Я проснулся часы спустя — решил, что наконец-то сплю, потому что не чувствую, как стою. Значит, я парю, правда? Нет. Значит, ноги снова онемели. Я «умертвил ноги», выйдя из кровати. И у меня было отчётливое ощущение в горле, что я только что что-то говорил.

Из этого следовало сразу два вопроса: что я говорил? и кому?

Я был один на кухне, холодильник за спиной открыт, холодный воздух на задней стороне бёдер.

— Спасибо, — сказал я темноте, ночи. Потому что это, казалось, то, что следовало сказать — за тот день. За псов.

Вместо того чтобы идти обратно в постель, как обычно, как разумно без одеяла, я обошёл скрипящие части пола до дивана и лёг, запрокинув голову на подлокотник. В мёртвом экране телевизора был блик от лампы, и я смотрел на него, моргая как можно реже, потому что как только этот луч света прервётся — это что-то будет означать: что-то прошло между мной и им. Если это придёт справа — папа закончил с починкой Дино. Если слева — только начинает.

Я хотел снова его увидеть. По-настоящему. Не просто думать о том, каким он, наверное, был в моём возрасте. Не просто выстраивать его образ из маминых рассказов. Не просто видеть его через слова его сестёр, которые помнили только лучшее. Я хотел увидеть его таким, каким видели его псы — в полном наряде с раскрашенным лицом.

Ещё бы они завизжали. Хотя это уже не имело значения.