Мои глаза всегда были полны слез. Меня звали Эльвира, и теперь я не знаю, куда подевались пролитые мной слезы; все они потеряны, ни одна не уцелела. Я лишь надеюсь, что, когда кто-то из вас плачет, среди ваших слез будут и мои. Мы не вечны, но слезы одинаковы, как одинакова боль. Меняются только имена. Я была Эльвирой.

Я умер на свадьбе Освальдо. Я танцевал с невесткой. Я танцевал и пил. Казалось, свадьба идет уже несколько месяцев и никогда не кончится. Молодожены завели в браке двух детей. У многих гостей пробилась седина. Дети больше не были детьми. Отец невесты умер, мой брат Нино эмигрировал в Швейцарию. И всё это случилось, пока я танцевал. Я продолжал танцевать, пока сердце не разорвалось, не разбилось, как бьется тарелка, упавшая на пол.

Теперь, когда я умер, скажу вам вот что: будьте особенно внимательны, когда здороваетесь со стариком, когда смотрите на ребенка; радуйтесь тому, что можете вкрутить лампочку, завязать шнурки, но, главное, ощутите всю прелесть возвращения домой, неважно – из далекого путешествия или с похорон.

Я никогда толком не веселился, никогда не доверял людям и никогда не доверял самой жизни: как доверять тому, что может кончиться в любой момент? Моя жизнь кончилась, когда я зарывал картошку в золе. Я любил на ужин печеную картошку. Слегка подгоревшую картошку и бокал вина. А если на улице шел снег, пища даже лучше переваривалась. Мне нравился мир, остановленный снегопадом.

Я работала на Миланской почте. Я обрадовалась тому, что меня перевели в родной городок. Потом у меня обнаружили опухоль, и я вернулась в Милан. Помню поездки на поезде. Мы с опухолью сидели в купе, а муж ходил по коридору. Когда я умерла, он не держал меня за руку, потому что ходил по комнате.

Я уже лет тридцать была вдовой. Муж умер в Германии, дочь – в Турине. Однажды утром меня разбил паралич. Я провела два года в коме, но никак не могла умереть. В кровати я становилась всё меньше и меньше. Медсестра без труда поднимала меня, когда надо было сменить простыни.

На моих похоронах плакал только сосед. Он видел меня каждый день. Родственники не видели меня годами. Они пришли за деньгами. Сосед не взял себе ничего. Теперь на нашей улице остался он один. Раньше нас было двое, и мы иногда играли в подкидного.

Ненастная ночь. Ветер задувал прямо из могил. Жалобно и зловеще выли собаки. Я не умирал, всё дожидался утра, когда придет мой друг. У меня был друг, один-единственный. Он был неразговорчив и заходил рано утром перед работой. Я не стал умирать при нем, выждал, пока он закроет дверь и скажет: «До завтра».

Я решил наколоть дров. У меня накопилась огромная кладка. В прошлые годы мне помогал сосед куда сильнее меня. Но в этот день я решил, что справлюсь сам. Каждый удар топором я наносил не по чурбаку – я рубил мэра, выдавшего мне предписание убрать кур; геодезиста, поставившего дом так, что в нем никогда не пропадала сырость; врача, не заметившего у моей жены опухоль величиной с апельсин. Я умер, пока рубил зеленщика, продававшего безвкусные яблоки.

Я, как и все замужние женщины, осталась одна. Муж вскоре после свадьбы уже был камнем, сухим бревном. Потом он умер, а я жила еще много лет, пока не стала тонкой, как листик, и легкой, как воробышек.

Я была монахиней. Я посвятила всю жизнь маленькой деревне неподалеку от моей. Меня звали Джачинта. Теперь я похоронена на кладбище в родной деревне. Иногда кто-то говорит, что помнит меня – помнит время, когда ходил в садик, и маленькую немногословную монахиню. Сейчас я думаю о своих братьях и матери, думаю обо всех мальчиках и девочках, которых держала на руках, думаю о том, как по утрам шел снег или светило солнце, о кошках, спавших в моей постели. Бог – это творимое нами добро, и ничего больше.

Я искал то, что все называют любовью, и что никто не может дать. Любовь – это то, в чем тебе всегда будет отказано, если ты действительно этого хочешь. И вот, когда я понял, что любовь никогда не придет, во мне завелась опухоль. Клетки начали чернеть, они поднимали бунт одна за другой, как будто им некуда было спешить, как будто смерть хотела дать мне время и убедить меня в том, что она – мой единственный выход.

Одним февральским днем я вдруг понял, что мир – это почтовая марка. Было ясно, что я умираю и что все мы на одной почтовой марке, каждый на своем месте, ненадолго и навсегда.

Я не дал положить себя в гроб. Когда я понял, что скоро умру, я ушел в лес подальше от дома. Я всё шел и шел, хотел умереть на ходу – так и вышло, и меня уже не нашли. Меня выпотрошили животные, они появились раньше отправленных на поиски людей. Теперь никто не вспомнит, как выглядит мое лицо после смерти.

Мы живем, чтобы вернуться домой, и это гонка со временем. Мы должны успеть до того, как умрем, поэтому и боимся смерти, ведь она может наступить раньше, чем мы успеем вернуться домой. Рождение – это кораблекрушение, и то, что произойдет после, уже не даст нам высохнуть. Нужно хотя бы говорить об этом – нежно, лежа рядом друг с другом. Вместо этого мы стоим озлобленные, колкие, взбудораженные. Я сдалась, но в одиночку не справилась. Мне помогла болезнь.

Если бы я мог вернуться назад, я уделял бы внимание всему на свете, я бы со всеми здоровался, по многу раз в день становился бы на колени и молился, и не боялся бы разговаривать со стеной, ласково гладить скамейку. Я ликовал бы весь день, потому что вокруг столько всего, и я могу на это смотреть.

Пока родственники и друзья стояли вокруг, пока гроб был открыт, я начал разлагаться. У меня запали глаза, провалился нос, сошла кожа на руках. Тогда родственники и друзья решили, что лучше не дожидаться священника, лучше сразу закрыть гроб и отменить похороны. Оказалось, что на меня нельзя положиться и после смерти.