Я умер,

и теперь я отец и мать,

я сын и дочь,

я лист и муравей, и червь,

я черная пустота.

Каждый мертвец – это сок ветвей,

это повод рассмеяться,

это семя слез и радости.

Каждый мертвец – это повод

обняться,

принять и отпустить,

бежать и молиться,

это рассвет и закат, это ветер

и его порывы.

В темном гробу одна рука лежит с одной стороны, другая – с другой. Они уже никогда не коснутся одна другой.

Приехали родственники из Швейцарии: закуска, паста с томатным соусом, запеченная баранина с картофелем, фрукты, а на десерт кофейное мороженое с инфарктом.

Как только жена выздоровела, я умер.

Теперь, когда я умер, что будет с моими книгами, моими носками, моими шляпами? Зубную пасту я только открыл. Холодильник забит едой.

Я хотела сберечь для тебя последнюю каплю крови, сынок. Я знала, что ты выехал из Лозанны, чтобы застать меня еще живой. Я проколола кончик пальца иглой. И выжала каплю крови на тумбочку.

У меня был большой нос, и шея была кривая. Смерть всё исправила.

Я не говорю о воскрешении, это было бы слишком, но вот бы хоть раз зевнуть, всего раз.

Месяца два уже никто не умирал.

Я работал в Бельгии. Когда мать умирала, я вернулся домой. Но вместо нее умер сам.

В какой-то момент пустота властна проникнуть в наше тело. И она разрывает нам сердце, крошит ребра. Кажется, это ужасно, но, если приглядеться, я и другие мертвецы можем появиться на птичьем клюве, в ягоде клубники.

Когда я умер, у меня было всего два зуба. Один еще на месте.

В соседней могиле кто-то иногда покашливает.

Дайте мне еще раз вздохнуть, хоть как-нибудь, скажем, в четверг днем.

Раньше, когда кто-то умирал, с крыши снимали черепицу, чтобы душе легче было выйти наружу. Для меня сняли много черепиц, но душа так и осталась там, где была.

Смерть – лишь последнее, что случается с нами в жизни. Со мной это было еще и первое.

На следующий день после моего пятидесятилетия я начал принимать таблетки Vital 50+. Я умер в пятьдесят два с небольшим.

Неплохо было бы подрезать мне усы на фотографии на памятнике.

У меня была куча проблем. Я всё решил одним инфарктом.

Грунт осыпался, и мои кости тоже – все они свалены в углу.

Я умер в ночь на пятницу, в субботу днем меня похоронили, а в субботу вечером мой сын стоял возле бара. Больше я с ним не разговариваю.

Я сказал другим мертвецам: давайте кучнее, какой смысл и здесь держаться порознь.

В то утро, когда я умер, мне нечего было делать. Будь у меня какое-то дело, я бы, наверное, не умер.

У меня были две дочки и любящий муж. Теперь остались только челюсти, волосы и каблуки от туфель.

Знай я, что всё будет вот так, умер бы раньше.

Я не доверяю даже мертвым. Время от времени я приподнимаюсь и проверяю обстановку.

На моих похоронах было мало народу, и все куда-то спешили.

В воскресенье утром я привел в порядок гараж. Днем покончил с собой.

У меня только двоюродная сестра. Время от времени она приносит мне желтые цветы; на них писают собаки.

Когда-то в деревне было три тысячи мулов, и был я.

Меня зовут Альфонсо Каппа. Когда я покончил с собой, у меня была зеленая «Симка». Обычно я парковал ее у здания мэрии, тогда еще не было штрафов.

Жена открыла шкаф, а я закрыл глаза.

Вчера я повстречал фараона.

Иногда по ночам я перебираюсь в гроб к дочери. Ложусь рядом. В темноте мы тесно прижимаемся друг к другу.

Под конец я так устала, что не смогла сделать последний вздох.

Сто миллиардов галактик. Сто миллиардов звезд в нашей галактике. Столько всего, а я навек заточен в своем гробу.

Кончается тем, что в один прекрасный день на твоем надгробии греется ящерка.

Я умер уже давно, и никто меня больше не помнит. Когда я жил в Намюре, в Бельгии, было то же самое.

Мы так близко дружили, что я пошел на его похороны, а он – на мои.

Я был священником. Честно говоря, от смерти я ждал чего-то большего.

Я выкуривал по сто сигарет в день. У меня не появился рак легких. Это я появился у него.

При жизни я был довольно спокойным. Нервное истощение наступило уже здесь, на кладбище.

После смерти происходят три вещи: тело разлагается, душа обнаруживает свое отсутствие, третье я сказать не могу.

Я жил в Асти, но когда возвращался домой, всегда говорил, что живу в Турине. Я умер в Асти.

В гроб меня положили в фирменном костюме. А сын украдкой сунул мне в карман еще и сотовый.

Я всегда был нетерпеливым, страшно нетерпеливым. Гроб еще не поместили в нишу, а я уже спрашивал, когда воскресну.

Мы всё те же, всё тот же десяток человек, которые тысячелетие за тысячелетием рождаются и умирают.

Я умер по дороге в больницу. Шурин этого не заметил – он всё повторял, что мы вот-вот приедем, что это пустяки. В какой-то момент он заговорил о своих проблемах с желудком.

Прах, наконец-то!

Если не веришь в жизнь после смерти, нужно больше верить в жизнь внутри жизни. Я называю свою веру напряжением. Напряжение возникает во мне, когда я смотрю. Его не достичь ни на отдыхе, ни на работе. Это испытание твоих нервов в привычных местах, но и за их пределами. Ты должен проводить его терпеливо, относиться к нему бережно, как если бы это была единственная данная тебе истина. Так скажи это вслух, когда ты думаешь, что умираешь, и мысли останавливаются. Скажи это, когда думаешь, что заболел, и, сказав это, ты излечишься и почувствуешь, что другие люди и есть лекарство. Добро в деревьях, в воде, в лицах; добро всегда на стороне тех, кто напряжен, его меньше интересуют те, кто изображают экстаз или отчаяние.