Сэйдж

Что это значит, когда твой фальшивый парень, который клялся в целомудрии, целует тебя так, будто иначе он умрет? Ни в одном руководстве нет ответа на этот вопрос, а Google не так умен, как утверждает. Я чувствую себя проигравшей в игре, о которой мне никто не сказал. Из-за целибата Элиаса я попала в такую же запутанную ситуацию, как и наши фальшивые отношения. Я вспоминаю, что говорила или делала, когда он был рядом, и содрогаюсь от ужаса. Он, наверное, смеется над тем, как часто я унижалась перед ним.

Выйдя из душа, я переодеваюсь в чистую одежду. Ткань моего сарафана тонкая и напоминает дешевую папиросную бумагу, но это единственная вещь из моего гардероба, которая сейчас не в стирке. Сегодня утром Элиас взял мою стопку грязного белья и запустил стиралку. Боже, этот человек — само зло.

Когда я провожу расческой по своим спутанным волосам, я слышу приглушенное ругательство из кухни и бегу по коридору, но вижу только, как Элиас трясет рукой.

— Ты в порядке? — я беру его руку, чтобы осмотреть ожог, не обращая внимания на покалывание в пальцах.

— Это просто ожог, — говорит Элиас.

Я подвожу его к раковине и подставляю его палец под холодную воду.

— Снова готовишь?

— Пробую что-то новое, — говорит он. — Любишь сконы¹⁷?

— Никогда не пробовала, но уверена, что все, что ты приготовишь, мне понравится.

Он все еще смотрит на меня, когда закрывает кран и вытирает руки кухонным полотенцем.

Вода с моих мокрых волос стекает мне на спину, и каждая капля заставляет меня вздрогнуть от болезненного ощущения на раскаленной коже.

— Ты была в душе? — спрашивает он.

Капля воды попадает мне на шею, и я стараюсь не вздрогнуть.

— Угу.

Он наклоняет голову.

— Ты какая-то нервная сегодня утром. Ты хорошо себя чувствуешь?

Еще одна капля. На этот раз она скатывается по моей шее и стекает по ключице.

— Лучше не бывало.

Его взгляд задерживается на медленно стекающих каплях, и мое тело пронизывает электрический ток. Проблема в том, что вода и электричество плохо сочетаются. Я дрожу, когда в его карих глазах мелькает что-то темное.

— Сфотографируй меня, Элиас. Это займет тебя на время полета.

— Думаешь, мне нужна фотография, чтобы запомнить, как ты сейчас выглядишь?

Наступает долгая и неловкая тишина. Я смотрю на часы, чтобы узнать время, и понимаю, что сейчас только полдень, а он уезжает через несколько часов. Последние несколько минут уже кажутся мучительными — не уверена, что смогу выдержать несколько часов.

Он подходит вплотную ко мне и тянется к моему платью.

— Чего ты добиваешься, Сэйдж?

От этого вопроса меня бросает в жар. Рука Элиаса большая, сильная, с выступающими венами, и я бы не сказала ни слова, даже если бы он сорвал с меня это платье.

Я наклоняю голову.

— Я пытаюсь пережить жару.

Его глаза сужаются.

— У нас есть кондиционер.

Наверное, мне стоило выразиться более конкретно. Я имела в виду, что мне нужно пережить его жар.

— Мне быстро становится жарко.

— Я почти каждую ночь чувствую твои ледяные ноги.

Он дразнит меня, но я отказываюсь попадаться в его ловушку.

— Что бы ты ни пытался заставить меня сказать, это не сработает. У меня нет скрытых мотивов. В отличие от тебя, я говорю то, что хочу, а не общаюсь загадками.

— Что ты имеешь в виду?

Я выпрямляюсь, пытаясь казаться выше, хотя он и так возвышается надо мной.

— Что ты утверждаешь, что самый честный человек на планете, но не можешь ни на секунду признать, что врешь самому себе. А это, наверное, худший вид лжи, который только может быть.

На его лице закипает буря.

— Я никому не вру.

Я фыркаю, что выглядит довольно непривлекательно.

— Продолжай себе это повторять. Но ты так долго соблюдал целибат, потому что наказывал себя за то, что совершил много лет назад. Ты думаешь, что это облегчает твою совесть, но ты только причиняешь себе боль.

До этой секунды я не знала, что меня это беспокоит. В действительности я не его девушка и не имею права спрашивать о его мотивах, но, черт возьми, это как удар по лицу, когда он знает обо мне почти все. Включая подробности моей сексуальной жизни.

Сейчас все это кажется слишком рискованным. Мои чувства. Его. Какими бы они ни были. Это как запереть меня в комнате с белыми стенами, без окон и в смирительной рубашке. То, как я сидела на его бедрах позавчера вечером, а потом умоляла его о близости, только возвращает мне чувство стыда.

Внезапно моя уверенность испаряется, и я поворачиваюсь, чтобы убраться подальше от него. Элиас делает шаг вперед, прижимая меня к холодильнику, и магнит падает на пол. В ногах у меня лежит фотография всех парней с «Замороженной четверки» этого года.

Его мозолистые руки скользят по обнаженной коже моих бедер, а затем поднимаются выше, приподнимая тонкую ткань моего сарафана. Даже если бы хотела что-то сказать, я не смогла.

— Я не вру, — хрипит он. — И никого не обманываю.

Мой голос звучит шепотом.

— У тебя растет нос¹⁸, Элиас.

Он усмехается, и его теплое дыхание обжигает мою кожу, как удар плетью.

— Хочешь услышать настоящую ложь, Сэйдж? — его рука блуждает по моему бедру, подбираясь к резинке стрингов.

Я сдерживаю стон, не желая позориться еще больше.

— Когда я вижу, как ты ходишь в этом чертовом платье, мне не хочется его сорвать.

Я сглатываю.

— Твои губы не застряли в моей голове с тех пор, как я впервые их попробовал.

Я делаю несколько коротких вдохов.

— И я не дрочил прошлой ночью, думая о тебе.

Черт возьми.

Разговаривать с ним — все равно что играть с красным и синим проводами на бомбе, не зная, какой из них свалит тебя с ног и обожжет каждый сантиметр твоей кожи.

— Довольна? — спрашивает он.

— Никогда, — говорю я.

Он дергает за ремешок моих стрингов, и я пищу. От жжения по коже кажется, будто он меня отшлепал.

— А что, если я думаю, что это ты врешь? — говорит Элиас.

Я в его власти, но притворяюсь обиженной.

— Я не вру.

— Нет? Значит, ты не расстроена, потому что я не трахнул тебя прошлой ночью?

У меня пересохло в горле.

— Да ладно, Сэйдж. Я думал, ты как открытая книга, — поддразнивает он.

Я прищуриваюсь.

— Ты меня не знаешь.

— Может быть, — его рука покидает мою голую ногу, покрытую мурашками, и обхватывает мое запястье, а большим пальцем он проводит по моему бешено колотящемуся пульсу. — Но твое тело говорит об обратном.

— Мое тело говорит о многом, но не думаю, что ты его понимаешь, — я надеюсь, что мои слова сотрут этот самонадеянный взгляд с его лица.

— Думаешь, раз я к тебе не прикасался, я не знаю, как заставить тебя кончить?

Чертовски легко читать между строк, когда его глаза сверкают взглядом, который говорит: «Мое бедро может заставить тебя кончить меньше чем за тридцать секунд».

Несмотря на то, что его ухмылка раздражает, он прекрасен, как и его рука, которая скользит под мое платье, чтобы поиграть с клочком ткани между моими ягодицами. Затем он тянет за него, и от напряжения я почти падаю вперед, но сжимаю колени.

— Осторожно, Эли, слишком много разговоров о сексе для того, кто соблюдает целибат.

Он цокает языком. Он, черт возьми, цокает на меня.

— Я не боюсь говорить о сексе, Сэйдж, но думаю, что ты нервничаешь, просто думая о нем.

Мои мысли разбегаются. Как крысы, выбегающие из переулка при звуке шагов.

Мой смех звучит неубедительно. Он прерывается, когда раздается звуковой сигнал таймера духовки, отвлекающий наше внимание. Элиас отступает, и я тоже.

Следующие два часа я дорабатываю свои пуанты и лишь киваю в ответ, когда он говорит, что вернется через несколько дней.

Заключительный показ «Сна в летнюю ночь» заставляет меня почувствовать себя знаменитостью. Из-за него я даже забываю о недавнем звонке от моего арендодателя. В моей квартире чисто, и она готова к моему возвращению. Но от мыслей о переезде у меня в животе образуется пропасть.

Эми Лоран, моя бывшая учительница, рассыпается в благодарностях, когда замечает меня за кулисами. Сначала я не поняла почему, но, видимо, мой пост о сегодняшнем шоу со ссылками на билеты помог распродать все места.

За кулисами гудит напряжение, когда начинается второй акт и поднимается занавес. Можно подумать, что исполнять один и того же танец скучно, но это только радует меня. Каждый раз, когда я исполняю свою сольную партию Титании, королевы фей, я понимаю, что стала лучше.

Когда я на сцене, звучат мечтательные ноты ноктюрна Мендельсона, и я не думаю. Я не позволяю себе теряться в своих мыслях.

На этот раз я не ищу в толпе своего дядю, потому что он уехал с командой, но он не забыл попросить у меня ссылку на прямую трансляцию спектакля. Когда занавес опускается, я спускаюсь со сцены и разговариваю с семьями, сидящими в первых рядах. Женщина касается моего плеча.

— Мой сын — большой поклонник хоккея, — начинает она. — И с тех пор, как мы видели вас на матче «Тандер», моя дочь в восторге от вас. Она просто одержима всеми вашими выступлениями.

Она указывает на свою дочь, у которой на голове тиара, а вьющиеся волосы собраны в пучок. Девочка обнимает меня и протягивает мне письмо, написанное от руки. Элиас был прав, когда говорил, что я их вдохновляю. Мне бы хотелось, чтобы он был здесь и увидел это.

После долгой поездки на автобусе я наконец возвращаюсь в пустую квартиру. Меня мучает желание позвонить Элиасу, но я понимаю, что прямо сейчас у них игра. Поэтому я устраиваюсь перед телевизором, чтобы посмотреть, как он играет. Выездные матчи — самые тяжелые, и после них я чувствую себя одинокой. Особенно сегодня, когда я еще не отошла от волнения после выступления, я бы все отдала, чтобы разделить этот момент с Элиасом, увидеть блеск в его глазах, когда я говорю о балете.

Когда игра переходит в третий период, я ищу взглядом Элиаса среди мечущихся туда-сюда игроков. При виде того, как он выходит со скамейки запасных, я испытываю облегчение, но оно длится недолго, потому что комментаторы рассказывают о его полученном жестоком ударе в первом периоде.

Когда на экране показывают повтор, у меня замирает сердце, когда я вижу, как тело Элиаса сталкивается с безжалостными бортами. От силы удара у меня по спине пробегают мурашки, как будто я чувствую, как его отголоски отдаются в моих костях. Последовавшая за этим драка только усиливает мое беспокойство: Эйден мстит игроку, который атаковал Элиаса.

Это обычное дело для такого контактного вида спорта, как хоккей, но я не могу избавиться от чувства беспомощности.

Когда игра подходит к концу, меня охватывает неопределенное чувство облегчения. Но как только я начинаю дышать чуть свободнее, мои худшие опасения материализуются на моих глазах. Элиас снова врезается в борт, его коньки полностью отрываются ото льда в ужасающей силе инерции. Время замирает, когда он падает на лед и неподвижно лежит. Стадион погружается в оглушительную тишину, как и комментаторы.

Мое сердце бьется в груди, как запертая птица. Я отчаянно пытаюсь уловить любое движение, любой признак того, что с Элиасом все в порядке. Но затем я вижу его сброшенный шлем и выплюнутую каппу.

Я не могу отвести взгляд, даже когда все мои инстинкты кричат мне, чтобы я не смотрела. Медицинская бригада выбегает на лед. Затем камера резко отъезжает. Голос комментатора наконец-то прерывает эту сцену, сообщая ужасную новость: Элиас не вернется до конца игры.

Пульт выскальзывает из моих дрожащих пальцев и с грохотом падает на пол.