Элиас

Этот удар снова и снова прокручивается у меня в голове, и с каждым повторением я испытываю все большее сожаление. Мне следовало быть осторожнее.

Мой первый гол в тот вечер пробудил в наших соперниках жажду мести, и когда правый нападающий «Питтсбурга» бросился на меня, мне ничего не оставалось, кроме как приготовиться к удару.

После этого я снова прорвался через защиту, но пока радовался потенциальному голу, от второго удара у меня действительно перехватило дыхание.

— Сотрясения мозга нет, но синяки на теле вызывают беспокойство, — говорит врач нашей команды, посветив мне в глаза фонариком после базового обследования. — Мы будем следить за твоим состоянием. Тебе нужно отдохнуть и выпить ибупрофен.

В воздухе повисает только один вопрос.

— Я смогу выйти на лед в пятницу?

Это наша вторая игра во втором раунде плей-офф, и мысль о том, что я ее пропущу, приводит меня в отчаяние. После удара я на долю секунды почувствовал страх. Страх, что моя карьера снова ускользает из моих рук.

— Нет, Эли, ты не можешь играть с ушибами ребер и почти полученным сотрясением мозга. В этом раунде¹⁹ ты уже не выйдешь на лед, а перед третьим я повторно тебя осмотрю, — говорит доктор Харрис, прежде чем выйти.

Мои плечи опускаются под тяжестью разочарования. Я издаю долгий вздох, от которого в ушибленных ребрах разливается острая боль.

За дверью раздевалки слышны приглушенные голоса тренера Уилсона и доктора Харриса. Когда двери наконец распахиваются, я вижу тренера с мрачным выражением лица.

В висках у меня начинает пульсировать, как в безжалостном барабане. Я прикладываю к голове пакет со льдом.

— Это не те новости, на которые мы надеялись, но твое здоровье превыше всего, — говорит он. — Ты хорошо сегодня отыграл, Эли. Давай постараемся сохранить этот темп, чтобы мы не в последний раз видели тебя в плей-офф.

Я неохотно соглашаюсь с его словами.

— Мы найдем водителя, который отвезет тебя обратно в отель. Отдохни, а завтра утром мы поедем домой, — в голосе тренера слышится сочувствие.

Я выхожу из комнаты, испытывая горькое чувство неудовлетворенности. Мысль о том, что я пропущу не только сегодняшнюю игру, но и следующую, неприятно сверлит меня изнутри.

Приехав в отель, я не задерживаюсь. Собираю чемодан, вызываю такси и направляюсь прямиком в аэропорт. Вместо того чтобы написать тренеру, я отправляю смс Эйдену и сообщаю ему о своем отъезде. Тренер никогда бы не одобрил мое решение улететь после такой травмы, но я не могу думать ни о чем, кроме как оказаться дома. Потому что там будет Сэйдж, и она единственная, кто может сделать эту ситуацию чуть более терпимой.

Моей первой мыслью после того, как я ударился о борта, было не то, сломал ли я что-нибудь или вернется ли ко мне зрение. Я подумал о Сэйдж.

Той ночью, когда я прижался губами к ее губам и пил ее, как умирающий путник пьет воды в пустыне, ее реакция соответствовала моей страсти. Звук ее тихого стона удовольствия, сорвавшегося с губ и прокатившегося по моему горлу, навсегда запечатлелся в моей памяти.

Ее энтузиазм не идет на пользу моему воображению. Сэйдж сводит меня с ума, и я не уверен, что смогу справиться с ней. Я понял, что облажался, когда мой язык коснулся ее языка, и после этой заряженной искры стало почти невозможно остановиться. Мне показалось, что я слышу, как металлическая броня со звоном спадает с ее тела к моим ногам, и что-то в моей груди щелкнуло. Но осознание того, чего она хотела и чего я не должен был ей давать, сильно ударило по мне.

Полет из аэропорта Питтсбурга короткий. Я пытаюсь уснуть, но из-за неудобного кресла, которое мне досталось в последнюю минуту, прямо между двумя другими пассажирами, я не могу расслабиться. Приземлившись, я натягиваю толстовку с капюшоном и вызываю такси, чтобы доехать до дома.

Наш швейцар видит, как я подхожу, и пытается броситься мне на помощь, но я его останавливаю. Я сильно хромаю, но не хочу привлекать к себе еще больше внимания. Улыбнувшись ему, я ковыляю к лифту и прислоняюсь к зеркальной стене по пути наверх.

Мое тело кричит от боли, но какая-то часть меня хочет ускорить шаг. Мои звенящие ключи выпадают из рук на пол. Я наклоняюсь, чтобы поднять их, и когда уже собираюсь вставить ключ в замок, дверь распахивается, и я вижу Сэйдж с затуманенным взглядом.

Она стоит, оглядывая меня с головы до ног. Ее вьющиеся волосы обрамляют лицо, а пальцы так крепко сжимают дверной косяк, что белеют. От ее взгляда буквально веет силой, и я чувствую его физически.

Сэйдж берет меня за руку и помогает перенести вес тела, чтобы я мог войти. Я опираюсь на нее, но если бы я облокотился так, как того требует мое тело, она бы просто не выдержала всей тяжести. Как только мы заходим в мою комнату, она отходит на шаг назад, отпуская меня. Она выглядит то ли напуганной, то ли взволнованной, но ничего не говорит, поэтому я не могу понять, какой вариант верный.

— Я в порядке, — успокаиваю я ее, надеясь, что ей нужно именно это.

От легкого вздоха облегчения ее напряженные плечи опускаются.

— Я видела, как тебя ударили, Элиас. Дважды, — она избегает моего взгляда. — Было ужасно видеть тебя таким.

Ее слова застают меня врасплох, и тепло разливается по моим ребрам, заглушая боль.

— Ты беспокоилась обо мне? — я не могу сдержать улыбку, которая появляется на моих губах.

— Это входит в мои обязанности, — ее уклонение от ответа пронизано горьким юмором. Она нервно теребит руки и не смотрит на меня. Мне это не нравится.

— Сегодня вечер ухода за собой? — спрашиваю я.

— Сегодня среда, а я обычно не… — ее голос затихает, а взгляд скользит по моему избитому телу со смесью жалости и беспокойства. — Да, сегодня вечер ухода за собой.

Она помогает мне дойти до ванной, прилагая все усилия, чтобы поддержать меня, пока я хромаю. Затем она поворачивает кран, чтобы наполнить ванну водой, и капается в шкафах.

— Сначала тебе нужно принять горячую ванну. У меня есть английская соль, — говорит она мне, высыпая соль с ароматом лаванды в горячую воду.

— Прими ванну со мной.

Она замирает.

— Я видел твое выступление. Оно, наверное, одно из твоих лучших, так что уверен, тебе тоже не помешает горячая ванна.

Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами.

— Ты смотрел?

— Ни за что бы не пропустил, — говорю я. — Но в следующий раз отправь мне ссылку сама, чтобы мне не пришлось просить об этом твоего дядю, — я делаю шаг ближе, и теперь нас разделяет всего несколько сантиметров. У нее перехватывает дыхание, когда ее бедра упираются в край ванны, и я сдерживаюсь, чтобы не поморщиться, когда наклоняюсь к ней. — Ты присоединишься ко мне?

Ее длинная шея шевелится, прежде чем она смотрит на воду, а затем снова на меня.

— Но ты… ты… сам знаешь.

— Скажи это, Сэйдж.

Она вздыхает.

— Я не хочу причинять тебе неудобства.

Я провожу большим пальцем по ее подбородку и встречаюсь с ней взглядом.

— Мне больно, Сэйдж. Сделай так, чтобы стало легче.

Она едва заметно кивает, всем своим видом показывая, что ей не хочется этого делать, но она подходит ближе, словно ее тянет какая-то невидимая сила.

Я сбрасываю одежду и погружаюсь в горячую воду, и мне кажется, что вся боль в моем теле растворяется в ее тепле. Тем временем Сэйдж стоит у ванны и с опаской смотрит на мою покрасневшую кожу. Ирония в том, что девушка, которая без стеснения сидела у меня на коленях, сомневается в такой простой вещи, как совместное принятие ванны.

— Мне закрыть глаза? — дразнюсь я, но замечаю в ее взгляде беспокойство, которое заставляет меня замолчать. — Что случилось?

— Просто я знаю, что мое тело выглядит иначе и мышцы стали более рельефными, — начинает она. — Но я люблю свое тело и давно сказала себе, что никогда не позволю никому диктовать мне, как к нему относиться, — она тяжело дышит, и я не могу понять, почему она это говорит. — Я очень много работала и преодолела множество проблем с самооценкой. Нельзя стать балериной, если с восьми лет каждый преподаватель твердит тебе, что ты могла бы сбросить пару килограммов. Или что красота — это боль, и голодание — часть этой боли.

Ее слова поразили меня.

— Ты думаешь, я такой же, как они? Как те больные люди, которые наживаются на самооценке других, потому что понятия не имеют, как выглядит здоровое тело?

Сэйдж часто моргает. Я хочу протянуть руку и утешить ее, но знаю, что ей нужны мои слова.

— Боже, Сэйдж. С того момента, как я тебя увидел, я не мог отвести взгляд. И дело было не в твоем теле или лице. Дело было в тебе. В твоей энергии, решительности, силе. Это все, что я мог видеть. Они ослепляли.

— Не говори так.

— Иди сюда, и я покажу тебе, насколько серьезно я настроен.

Я испытываю прилив радости, когда она снимает длинную футболку — мою — а затем трусики и опускает ногу в горячую ванну. Я прикусываю кулак, чтобы не застонать вслух при виде нее. Она старается держаться на расстоянии, сидя между моих ног.

В моей голове срабатывает сигнал тревоги. Слишком близко. Слишком много. Слишком хорошо.

Чтобы отвлечься, я провожу мочалкой по ее спине. Когда я чувствую ее под своей ладонью и вдыхаю ее сладкий аромат, я ничего не могу с собой поделать. То, что я забочусь о ней, не означает, что я нарушаю свои правила. Я хочу показать ей, что она не «слишком». Что она заслуживает заботы.

Положив руку на ее обнаженную талию, я притягиваю ее к себе и оставляю легкие поцелуи там, где ее шея переходит в плечи.

— Ты так хорошо сегодня выступила, — шепчу я.

Она вздрагивает и отворачивается.

Я поправляю ее лохматый пучок, зная, что она не захочет мочить волосы. Я не могу сдержать своих чувств, потому что даже несмотря на самую сильную боль, которую я когда-либо испытывал, я понимаю, как хорошо мне рядом с ней.

— Мы н-не можем, — запинаясь, произносит она.

— Что не можем, Сэйдж? — шепчу я ей на ухо. — Я не могу вот так к тебе прикасаться?

Я медленно провожу пальцем по ее спине. Мои правила пошатнулись в тот момент, когда я почувствовал ее губы на своих. Но я никогда не хотел, чтобы Сэйдж чувствовала себя обязанной играть какую-то невозможную роль только потому, что я ради нее нарушил какое-то правило. Я хочу, чтобы она знала: если я прикасаюсь к ней, то только потому, что хочу этого. Потому что сейчас ей это нужно, и я хочу дать ей это.

Она хныкает.

— Что ты делаешь, Элиас? Ты же соблюдаешь целибат.

— Я соблюдаю целибат, — шепчу я. — Но ты все равно заслуживаешь, чтобы тебе было хорошо. Я могу это сделать. Позволь мне доставить тебе удовольствие, детка.

Она так крепко сжимает борта ванны, что костяшки ее пальцев белеют, но она не двигается.

Я уверен, что она тоже чувствует, как мое сердце колотится у нее за спиной.

— Позволь мне позаботиться о тебе.

У нее перехватывает дыхание, как будто ей никогда не говорили таких слов.

— Мне не нужно, чтобы обо мне заботились.

Проходит несколько минут, но она не произносит ни слова, и ее заявление повисает в воздухе. Как будто она репетировала эту фразу. Как будто действительно верит в это дерьмо.

— Знаешь, тем, кто так говорит, обычно это нужнее всего, — я осторожно заправляю прядь волос ей за ухо, нежно и бережно, как она и хотела. — Если ты думаешь, что это правда, я докажу тебе, что это не так.

После долгого молчания она шепчет:

— Я не жду, что ты мне что-то докажешь.

— Мне это и не нужно, — говорю я.

Никто никогда не заботился о Сэйдж Бомонт, и у меня есть желание стать первым.

Мои пальцы находят ее гладкое бедро под водой и скользят к ее промежности, чтобы почувствовать ее возбуждение. Она извивается от моих прикосновений, отчаянно нуждаясь в разрядке. Ее трясет от нервов и предвкушения.

— Скажи мне, что тебе нравится, Сэйдж.

— Ты, — выдыхает она.

Черт. Я вставляю в нее два пальца, не в силах больше ждать. Она стонет так громко, что мне приходится стиснуть зубы, чтобы не застонать в ответ. Сейчас речь идет о ней.

— Оседлай их.

Она двигается быстрее, а затем неуверенно смотрит на меня.

— Я не хочу причинить тебе боль.

— Единственное, что причинит мне боль, — это то, что я не увижу, как ты кончаешь. Возьми то, что тебе нужно, Сэйдж.

На этот раз она не колеблется. Сэйдж скачет на моих пальцах, и ее стоны эхом разносятся по ванной, когда она достигает оргазма, уткнувшись головой мне в шею. Она ругается и зажмуривается, когда кончает мне на руку. Красавица.

Мое тело болит от напряжения.

— Повернись, — бормочу я ей в висок.

Она поворачивается и садится на меня верхом, не обращая внимания на синяки, которые начинают виднеться на моей коже.

Я провожу ладонью по ее щеке, и она наклоняется к моему прикосновению.

— Больше никаких шуток? — спрашиваю я.

Она слабо улыбается, ее карие глаза горят желанием.

— Теперь ты знаешь, как заставить меня замолчать.

— Я не хочу, чтобы ты молчала. Ты — единственный человек, с которым я хочу разговаривать.

Положив руку ей на затылок, я притягиваю ее губы к своим и целую, пока сам не начинаю стонать от удовольствия. Я никогда не устану чувствовать, как она отдается мне, теряет контроль и позволяет полностью завладеть ею.

— Можно мне тебя потрогать? — спрашивает она. — Тебе тоже должно быть хорошо. Я сделаю все, что ты захочешь.

Боже. Ее слова как медовая ловушка. От искренности на ее лице мне хочется закивать. Если я почувствую, как она сжимает меня в кулаке, я никогда не оправлюсь. Я никогда не смогу успокоить ту часть себя, которая не хочет ее отпускать. А это последнее, что ей нужно.

Я знаю, что испытываю границы своего самоконтроля, но я справлюсь. Справлюсь с этим. Я сделаю ее счастливой, даже если сам буду чертовски несчастен.

— Когда тебе хорошо, мне тоже хорошо.

Думаю, она не сильно в это поверила.

— Я хочу, чтобы ты кончил вместе со мной.

Больше всего мне нравится, когда эта женщина говорит, чего она хочет.

— Как тебе это? — я привлекаю ее внимание к тому месту, где обхватываю рукой свою эрекцию. Она наблюдает за моими ритмичными движениями в мыльной воде, и кадык на ее горле поднимается и опускается.

— Это… у тебя пирсинг? — она едва сдерживает свое удивление. Блестящий металлический пирсинг поблескивает в мыльной воде. Она кладет руки мне на бедра, и от этого прикосновения я вздрагиваю. Я сделал пирсинг в университете, так что ни одна девушка его не видела. Теперь, когда Сэйдж играет с моим самоконтролем, я сдерживаюсь, чтобы не попросить ее потрогать пирсинг языком.

— Долгая история, — Сэйдж не нужно знать, какие безрассудные поступки мы с парнями совершали в Далтоне.

Она смотрит на меня с ухмылкой.

— Это мило. Неожиданно, но мило.

Я громко стону.

— Не называй меня милым, когда смотришь на мой член.

Она смеется. Тогда я притягиваю ее к своим губам и целую. Пробуя на вкус каждый сантиметр ее губ и отчаянно желая большего. Все может быть так просто. Овладеть ею в том виде, как я себе и представлял.

— Встань, — тихо приказываю я, касаясь ее губ.

Когда она отстраняется, ее глаза широко раскрыты. Она не задает вопросов, позволяя мне подвести ее к своему рту, пока она стоит. Я удерживаю ее там, где мне нужно, и чувствую, как она дрожит, прежде чем мои губы смыкаются вокруг ее клитора. Ее руки находят мои волосы и сжимают их так сильно, что я чувствую боль в затылке. Мои пальцы и язык работают в тандеме, и Сэйдж долго не выдерживает. Она выкрикивает мое имя и умоляет меня, пока не взрывается в экстазе.

Она скользит вниз по моему телу, и я подхватываю ее на руки, прежде чем она падает на мои ноющие бедра.

Сэйдж кладет голову мне на грудь.

— Мы точно сейчас нарушили какое-то правило. А для целибата есть инструкция?

У меня вырывается смешок.

— Если такая найдется, я дам тебе знать, — мы по очереди намыливаем друг друга, а затем принимаем душ. Когда мы вытираемся полотенцами, я, хромая, ложусь в постель.

Она помогает мне забраться под одеяло и приносит с кухни пакет со льдом.

— Позови меня, если тебе что-нибудь понадобится.

Я хватаю ее за запястье.

— Мне кое-что нужно.

— Что?

— Ты.

Она закатывает глаза.

— Элиас, у тебя травма. И мы уже… я не хочу сделать тебе еще больнее.

— Тогда спи здесь и сделай так, чтобы мне стало лучше. Спи со мной.

Она криво улыбается.

— Ты сейчас подставляешь сам себя.

— Ты знаешь, что я имею в виду. Иди сюда.

И она ложится. Когда она кладет голову мне на грудь, я чувствую резкую боль в животе, но нет ничего хуже тупой боли в груди, когда ее нет рядом.

Сэйдж непривычно молчалива, пока мы пытаемся уснуть. Я привык к ее случайным вопросам и тому, как она ерзает, пытаясь найти удобное положение.

— Ты ужасно тихая. Я сломал тебя?

Ее удивленный вздох касается моей груди.

— Да, твой волшебный язык и пальцы заслуживают награды.

— Наградой была твоя киска.

Она выпучивает глаза.

— Кто ты, черт возьми, такой и что ты сделал с Элиасом?

— Думаю, мы знаем, что с ним случилось.

Затем Сэйдж снова замолкает, проводя руками по моему животу и вверх по груди. Ноющее чувство не дает мне покоя. Я постукиваю пальцем по ее виску.

— О чем ты думаешь?

— Мне звонил арендодатель.

У меня учащается пульс, и я не могу подобрать слов. Я рад, что она не поднимает глаз, потому что боюсь, что она увидит страх на моем лице. Ее присутствие здесь казалось мне чем-то само собой разумеющимся, и мысль о том, что она может уйти, даже не приходила мне в голову. В горле у меня встал ком, не дающий мне говорить.

— Она сказала, что страховая компания наконец-то вышла с ней на связь. Квартира должна быть готова к моему переезду в понедельник.

— В понедельник, — машинально повторяю я.

Она проводит ладонью по синяку, сосредоточившись на нем.

— У меня рано утром будет занятие, так что я оставлю ключ на кухонном столе.

— Не переезжай.

Я поворачиваюсь, чтобы лучше видеть ее лицо, но от этого движения у меня в ребрах вспыхивает острая боль. Сэйдж вглядывается в мое лицо, словно не уверена, что правильно меня расслышала.

— От сюда до твоей студии куда ближе, а все твои прослушивания проходят в центре города. Кроме того, если тебе нужно прийти на мои игры или посетить какое-то мероприятие вместе со мной, лучше, чтобы ты была здесь. Нет смысла возвращаться.

— Я не могу оставаться здесь вечно, Элиас.

Но я хочу, чтобы ты…

— Я помогу тебе найти квартиру, когда придет время.

— Правда?

— Я сделаю для тебя все, что угодно, Сэйдж, — и если я позволю ей уйти сейчас, я этого не переживу. Не после того, как она зажгла во мне что-то такое, что заставляет меня отпустить все и держаться только за нее.