Сэйдж

Фанаты хоккея — это неприятные и шумные люди, и я с нетерпением жду возможности стать одной из них.

Арена «Скотиабанк» кишит сине-белыми цветами, пока я стою в длинной очереди на досмотр. После проверки моей сумки я направляюсь в ложу, которую команда резервирует для близких и родственников их игроков. Я уже несколько раз сидела там со своим дядей. Но на этот раз, войдя и увидев дружную компанию жен и девушек хоккеистов, я чувствую себя самозванкой. Не успев сознательно принять решение, я спускаюсь к нижним секторам, где команда также резервирует несколько мест. Поскольку это наша последняя игра в регулярном чемпионате, народу немного, и эти места часто пустуют.

— Нам нужно поговорить, — голос моего дяди прорезается сквозь шум арены, и я стираю мрачное выражение с лица. Я удивлена, что сегодня он не в своем обычно веселом настроении, но догадываюсь, в чем дело.

Маркус Смит-Бомонт был рядом со мной и Шоном с самого детства. Все мои хорошие детские воспоминания связаны с ним. А все воспоминания без него связаны с отсутствующими родителями и полицией, обыскивающей наш дом, когда мой отец попался на хранении незаконных наркотиков.

Когда ты растешь в атмосфере хаоса, счастливые моменты становятся для тебя спасательным кругом. Но когда мне исполнилось восемнадцать, он перестал меня спасать. Я много работала и накопила достаточно денег, чтобы спасти брата от такой жизни и доказать, что я могу обеспечить ему какую-то стабильность. К счастью, я уже была взрослой, а значит, могла взять Шона под свою опеку. Однако, когда мой дядя узнал, что случилось с нашими родителями, он предложил усыновить его, и я почувствовала угрозу с его стороны. Угрозу того, что еще один взрослый в моей жизни отнимет у меня что-то.

Поняв это, дядя Маркус тут же отказался от своего предложения и заверил меня, что понимает, насколько для меня важно стать опекуном Шона. С тех пор он был единственным взрослым в нашей жизни. Он никогда не перегибал палку, но это не мешает ему разыгрывать из себя дядю.

— О чем?

Он прищуривается.

— Не умничай. Когда ты собиралась сказать мне, что живешь с Уэстбруком?

Черт.

— Я была сильно занята…

— Я просил тебя держать меня в курсе.

— Ты бы это не одобрил.

Дядя Маркус скрещивает руки на груди.

— С каких пор мое одобрение определяет то, как ты живешь? Ты встречаешься с парнем, которого я по ошибке взял в команду. И как бы я ни хотел, чтобы ты продолжала быть счастливой, это не спасет его от трансфера.

Я фыркаю.

— Ему не нужно, чтобы я его спасала. Он сам докажет свою состоятельность, вот увидишь.

Он пристально смотрит на меня этим родительским взглядом.

— Ты не могла выбрать кого-нибудь другого?

— Например? Оуэна?

Дядя Маркус всегда любил Оуэна и так и не понял, почему мы расстались, потому что я ему ничего не рассказывала. Справедливости ради, Оуэн был идеальным канадским парнем, играющим в хоккей. Мечта любого генерального менеджера.

Его челюсть напрягается.

— Знаешь что? Может, тебе вообще стоит держаться подальше от хоккеистов.

Я усмехаюсь.

— С каждый разом ты становишься все лучше и лучше со своими этими отцовскими советами. Тебе стоит жениться и завести детей, чтобы больше не практиковать их на мне.

— Возможно. Они хотя бы не будут прокалывать мне шины.

Я морщусь. Этот инцидент произошел примерно в то же время, что и скандал с опекой. Это было до того, как я поговорила с ним как взрослая. Я узнала, что дядя Маркус ходил к семейному адвокату, чтобы обсудить усыновление Шона, и в приступе подростковой ярости я проколола одну шину своим перочинным ножом. То, что он назвал их в множественном числе — преувеличение.

— Ты села в ложе?

Я качаю головой.

— У края площадки.

— Развлекайся, но не думаю, что ты увидишь сегодня что-то выдающееся от своего игрока.

Я закатываю глаза.

— Он твой игрок, и не груби.

Он кривится и исчезает в конце зала, где за ним следуют остальные мужчины в дорогих костюмах. Это руководители, которые сегодня будут наблюдать за каждым игроком. Я уверена, что они многого ждут от ребят сегодня, но знаю, что никто не испытывает такого же давления, как Элиас.

К тому времени, как я нахожу свой сектор, игра уже началась. Я думала, что мило оделась, но не учла, что на хоккейной арене будет холодно. Но это не так важно, пока я не начала мерзнуть. Годами я переживала из-за того, что выгляжу недостаточно хорошо. Слишком толстая, слишком высокая, слишком худая, слишком… Теперь, после многих лет упорной работы, я полюбила свое тело. И теперь могу заниматься любимым делом.

Поэтому, когда другие фанаты смотрят на меня с осуждением из-за того, что я слишком нарядно одета, я не одергиваю юбку и не поправляю джерси. Если бы я это сделала, то, скорее всего, оторвала бы несколько ниток, потому что я столько раз надевала эту юбку, что ей давно пора быть в мусорном ведре. Но я из тех, кто подолгу носит вещи, старается не злоупотреблять их количеством и перерабатывать. Можете меня осуждать.

Сидя прямо у стекла, я могу хорошо всех видеть. Я никогда не увлекалась просмотром спортивных трансляций, но из-за Шона, моего дяди, а теперь и Элиаса я прониклась любовью к хоккею.

Признаться честно, немного некомфортно сидеть на матче, где девушка держит табличку с просьбой, чтобы мой парень «забил» в нее шайбу. Фальшивый парень, но я все равно ревную. Я в этом уверена, и девушка тоже скоро будет в этом уверена. Может быть, когда мой кулак встретится с ее лиц…

— Сэйдж! — я слышу голос Саммер и оборачиваюсь. На ней нет джерси, только куртка с номером Эйдена. — Я везде тебя искала. Ты не захотела сидеть в ложе?

Я оглядываюсь на женщин в семейной ложе, которые выпивают и болеют за своих партнеров.

— Шон сказал, что я окажу медвежью услугу хоккею, если не буду сидеть у борта.

— Умный парень, — Саммер садится на свободное место рядом со мной и предлагает мне попкорн. — Эти места всегда были моими любимыми. Поэтому мой папа бронирует их почти на все игры.

— Ты ходишь на все игры Эйдена?

— Когда он учился в Далтоне, это было проще, но я все равно стараюсь посещать большинство его игр. Приятно знать, что кто-то поддерживает тебя, понимаешь?

Нет ничего лучше, чем смотреть на толпу незнакомых людей и найти среди них того, кто вызывает у тебя улыбку.

Моя улыбка меркнет, когда знакомая фигура ударяется о стекло. Оуэн подмигивает мне, широко улыбаясь.

— Ты его знаешь? — шепчет Саммер, оглядывая парня.

Я набиваю рот попкорном, чтобы не отвечать ей, но она ахает. Очевидно, она гений.

— Теперь все ясно.

— Что ясно?

Она указывает на номер восемьдесят восемь, Элиаса, который смотрит на Оуэна уничтожающим взглядом, будто они играют не за одну команду.

— Элиас не знает, что я встречалась с Оуэном, — говорю я Саммер, но скорее пытаюсь успокоить саму себя.

— Не хочу говорить очевидные вещи, но этот человек знает больше, чем ты думаешь.

Я сглатываю, наблюдая за враждебным взаимодействием между Элиасом и Оуэном. Даже когда к ним подходит Эйден, Элиас игнорирует все, что говорит его друг, и делает тренировочный бросок в сторону ворот. Шайба пролетает мимо Сокета с такой точностью, что болельщики позади меня начинают аплодировать.

Я ерзаю на стуле и чувствую странное ощущение в животе.

— Ты в порядке? — Саммер кладет руку поверх моей подпрыгивающей ноги.

— Я должна была ему сказать.

Я кусаю губу.

Саммер смеется и качает головой.

— Я знаю, что Эли нечасто делится своими чувствами, но поверь мне, он бы никогда не разозлился на тебя.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что ты ему нравишься.

Я давлюсь ее словами или, может быть, одиноким зернышком из моей горсти попкорна. Саммер протягивает мне свой напиток, и я делаю глоток.

У меня в голове крутится множество вопросов, но все они остаются без ответа, потому что Саммер уже вскочила и кричит на судей, а игра продолжается.

Я не нравлюсь Элиасу. Если бы я ему нравилась, он бы уже как минимум поцеловал меня. Единственный раз, когда он сказал, что я ему нравлюсь, был, когда я рыдала в его ванной. Тогда ему практически пришлось это сказать.

Остаток игры я провожу в раздумьях, но меня вырывает из них громкий звук. Арена сотрясается от рева толпы, и Элиас устремляется вперед, жаждущий того, что, как он знает, принадлежит ему. Я застываю в ожидании, желая ему успеха. Он кажется другим, в его движениях появилась новая цель, когда он мчится вперед.

Шайба прилипает к его клюшке, затем он делает бросок с запястья, шайба пролетает в воздухе, и время замирает, когда раздается сигнал.

Он забил. Элиас забил свой первый гол в карьере.

Толпа за моей спиной сходит с ума. Мое сердце колотится, и я кричу так громко, что знаю — завтра у меня будет болеть горло. Мы стучим по плексигласу и смотрим, как Элиас делает короткий круг по боковой стороне катка. Когда он видит, как мы с Саммер машем ему рукой, он улыбается. Он прижимается к стеклу, кладя руку в перчатке прямо на место, где моя рука соприкасается с плексигласом, и даже через этот барьер я чувствую тепло его прикосновения.

Когда он уезжает, его товарищи по команде наваливаются на него. У меня наворачиваются слезы, особенно когда на большом экране показывают ложу, где мой дядя сидит с равнодушным выражением лица, но я знаю, что он счастлив.

В оставшихся двух периодах Элиасу удается забить еще два гола с голевой передачи Эйдена и неожиданной помощи Оуэна. Хет-трик приводит зрителей в восторг, и я радуюсь вместе со всеми, опрокидывая упаковку попкорна и срываясь со своего места. К концу мы с Саммер обнимаемся, и я чувствую, как энергия толпы проходит сквозь меня.

Элиас так усердно работал. Я видела, как он корил себя за то, что не забил гол, и за то, как к нему относятся СМИ. Но теперь я понимаю, что оно того стоило. Это средний палец всем, кто в нем сомневался.

Пока арена медленно пустеет, Саммер тянет меня по узкому коридору к раздевалкам. Она не отпускает мою руку, и это заставляет меня улыбнуться. Охранники здороваются с нами, и мы без проблем проходим дальше, чтобы дождаться ребят. Мое прежнее беспокойство практически исчезает, когда я слышу, как все говорят об Элиасе. Немного поздновато, но я очень рада, что он наконец-то получил заслуженное признание.

Когда Элиас наконец появляется в зале, я не могу сдержать радости. Это грандиозно, и даже если он не улыбается, я буду улыбаться вместо него.

— Ты сделал это!

Он подтягивает ремень сумки на плече и осматривает мою джерси. Но, несмотря на то, что в его глазах что-то мелькает, он лишь натянуто улыбается мне в ответ. У меня щемит в груди от того, что он недоволен, поэтому я встаю на цыпочки, чтобы обвить руками его шею и притянуть к себе для объятий. Он спотыкается, не касаясь меня, но я не ослабляю объятия.

— Я горжусь тобой, — шепчу я ему на ухо, крепко прижимая к себе.

Затем, глубоко и протяжно вздохнув, он обхватывает меня руками за талию и поднимает над полом.

— Спасибо, — тихо говорит он и слишком быстро опускает меня обратно.

Сокет выскакивает из раздевалки и хлопает Элиаса по спине.

— Выпивка за твой счет. Это был чертовски классный первый гол.

— И стоил долгого ожидания, — говорит Эйден, широко улыбаясь и пробегая рукой по отросшим волосам Элиаса.

Элиас отмахивается от Эйдена и поправляет волосы, как будто они могут выглядеть еще лучше.

— Могу сказать, что теперь у тебя есть талисман на удачу, — говорит Саммер, толкая меня плечом.

Лицо Элиаса остается бесстрастным.

— Пришлите мне счет. Я пойду домой.

Сокет встает перед ним.

— Так легко ты от нас не отделаешься. Это твой первый гол, и ты знаешь наши правила.

— Он прав, Эли. Ты должен проставиться. Мы все так делали, — Эйден поворачивается к группе парней, собравшихся в коридоре. — Выпьем у нас. Приглашены все.

Я перевожу взгляд на Элиаса, который, похоже, смирился и кивает. Парни кричат и хлопают его по спине, садясь в свои машины, чтобы последовать за нами до квартиры. Эйден и Саммер направляются к машине, и Элиас наконец сдвигается с места, когда коридор опустел.

Я не могу вынести внезапного молчания. И не собираюсь спускать ему с рук это несчастный вид. Особенно в самый важный вечер его карьеры.

Когда он открывает для меня пассажирскую дверь, я хотела заговорить, но, поскольку в машине находятся еще два человека, я молчу.

Когда он закрывает мою дверь, у меня внутри все сжимается. Мы выезжаем с парковки, и Элиас сначала останавливается, чтобы раздать несколько автографов через окно.

— Распишись мне на лбу!

— Можешь поздороваться с моим сыном? Он тебя обожает.

Элиас с радостью выполняет все их просьбы и поддерживает небольшую беседу, чему его, должно быть, научили на курсах по работе со СМИ. Хотя у него репутация тихого золотого мальчика, полагаю, все знают, какой он на самом деле. И он достойно со всем справляется.

Некоторые из них здороваются со мной и Саммер. Одна девочка оживляется, заметив меня в машине.

— Ваше выступление в «Жизели» в прошлом году было прекрасным!

Я так потрясена, что мне требуется целая секунда, чтобы осознать, что она сказала. Элиас поворачивается ко мне, чтобы оценить мою реакцию. На его лице появляется едва заметная гордая улыбка.

Меня никогда не хвалили за выступление спустя несколько месяцев после него. Я всегда думала, что это потому, что я не выдающаяся балерина. Но то, что меня узнали здесь, у хоккейной арены в центре Торонто, за мое выступление на небольшой презентации, которую я провела прошлой зимой, вызывает у меня радостное чувство. Я благодарю девушку, которая не понимает, какое влияние оказывают на меня ее слова, особенно когда я расстраиваюсь из-за того, что меня не взяли на прослушивание в «Лебединое озеро».

Саммер взволнованно сжимает мое плечо с заднего сиденья.

Когда окно с тихим жужжанием закрывается, улыбка с моего лица исчезает. Мы едем к нему домой, и в машине снова воцаряется тишина. Я вспоминаю о мужчине, который сидит рядом со мной и, кажется, вот-вот взорвется. Но я решительная женщина и не позволю Элиасу выйти сухим из воды.