Я проснулась, а рядом вновь никого не было, и первое, что я почувствовала — не привычный страх одиночества, от которого ещё недавно сжималось сердце, а странную, почти уютную пустоту, потому что слишком многое изменилось за эту ночь, слишком многое сдвинулось с мёртвой точки, и я чувствовала это каждой клеткой своего тела, каждой каплей крови, каждой частичкой себя, которую я оставила в нём.

Деймен ушёл, оставив после себя только сбитое одеяло, и я провела ладонью по той стороне постели, где ещё хранилось тепло его тела — такое сильное, — и вдруг поняла, что его запах, который когда-то пугал меня до дрожи, теперь казался мне самым родным на свете: озон, древняя магия и что-то горькое, пряное, что пахло не только магией, а им, самим Дейменом, его болью, его одиночеством, его той странной, почти звериной нежностью, которую он так старательно прятал под маской насмешки и безразличия.

Я попыталась сесть, но голова закружилась, и мир перед глазами поплыл мутными кругами, хотя я и старалась сфокусироваться на чём-нибудь одном — на трещине в стене, на тени от окна, на собственном отражении в помутневшем зеркале, — и поняла, что снова отдала слишком много сил, не оставив себе даже на то, чтобы просто подняться с постели.

Моё тело было ватным и непослушным, руки дрожали, а в висках пульсировала такая тупая, тягучая боль, будто кто-то выкачал из меня все силы до последней капли, и теперь я напоминала пустой сосуд, который нужно наполнять заново, но чем — я не знала.

Я вспомнила, как его тьма вливалась в меня, смешиваясь с моим светом, как мы становились одним целым, как я чувствовала его боль, его желание, его тоску, — я действительно отдала ему часть себя, и с каждым разом восстанавливаться становилось всё труднее, будто моя душа, как старая ткань, истончалась от постоянной стирки и вот-вот готова была порваться.

Когда я, наконец, подошла к зеркалу, опираясь на стену, потому что ноги почти не держали меня, я не узнала себя. Мои васильковые глаза, которые ещё совсем недавно сияли таким ярким, живым светом, что Мира шутила, будто в них можно утонуть, сегодня казались тусклыми и выцветшими, будто кто-то вылил в них чернила, и они растеклись, оставив только блёклую, мутную радужку, в которой отражалась чужая, уставшая девушка.

Под глазами залегли глубокие, почти чёрные тени, как у человека, который давно забыл, что такое здоровый сон, и смотрел на мир сквозь мутное стекло усталости, а моя кожа, всегда такая светлая, теперь стала бледной, почти прозрачной, так что сквозь неё проступали голубоватые ниточки вен.

Скулы заострились, потому что я похудела — платье, которое ещё неделю назад сидело идеально, облегая талию и грудь, теперь висело на мне мешком, и я могла пересчитать свои рёбра, просто проведя ладонью по бокам, а ключицы выпирали так сильно, что казалось, вот-вот прорвут бледную, натянутую кожу. Я выглядела больной, почти умирающей, и это пугало меня — не так, как пугал Деймен своей тьмой, а как-то по-другому, тихо и безысходно, потому что я не знала, смогу ли я когда-нибудь вернуть себе ту Солери, которая была раньше — счастливую, беззаботную, готовую любить весь мир, не прося ничего взамен.

Я услышала, как Эли остановилась на пороге, будто не решаясь войти. Когда я повернулась к ней, я увидела, как её глаза расширились от испуга — она не могла сказать ни слова, — но её руки дрожали, когда она ставила поднос на стол, и я заметила, как она несколько раз покачала головой, будто хотела предупредить меня о чём-то, но не решалась, потому что знала своё место и боялась даже жестом выдать то, что думает.

Она принесла завтрак — плотный, наваристый, с мясом и свежим хлебом, от которого шёл такой аппетитный, хрустящий пар, что у меня заурчало в животе, и даже маленькую кружку горячего отвара с мёдом, который был моим любимым лакомством ещё в те времена, когда я жила во дворце и не знала, что такое настоящий голод. Я кивнула ей, показывая, что поняла, и принялась за еду, чувствуя, как тёплый, наваристый суп разливается по желудку, прогоняя ледяной холод, который, казалось, поселился во мне навсегда.

Я кивнула, показывая, что поняла, и принялась за еду, чувствуя, как тёплый суп разливается по желудку, но слабость не уходила — она сидела во мне, как заноза, напоминая, что каждый раз, когда я лечу Деймена, я плачу за это своей силой, своим здоровьем, своей жизнью. Я смотрела в тарелку и думала о том, что Деймен заботится обо мне — по-своему, грубо, приказными фразами и распоряжениями через служанку, — но его забота не могла вернуть мне то, что я теряла. И от этого осознания внутри меня разливалась странная, почти болезненная пустота.

Но слабость не уходила. Она сидела во мне, как заноза, как напоминание о том, что каждый раз, когда я лечу Деймена, я плачу за это своей силой, своим здоровьем, своей жизнью, и скоро от меня останется только тень, пустая оболочка, которую он будет держать в своих объятиях, не замечая, что она уже не дышит.

Я смотрела в тарелку и думала о том, что Деймен заботится обо мне — по-своему, грубо, приказными фразами и распоряжениями через служанку, — но его забота не могла вернуть мне то, что я теряла, не могла остановить этот медленный, неумолимый процесс истощения, который начался в ту самую ночь, когда я впервые коснулась его груди своими дрожащими, испуганными ладонями.

И от этого осознания внутри меня разливалась странная, почти болезненная пустота, которую не мог заполнить ни горячий суп, ни мёд, ни даже его запах, всё ещё витавший в воздухе, смешиваясь с ароматом свежего хлеба и сырой, холодной магии.

* * *

Когда я вышла из комнаты, держась за стену, потому что мир всё ещё слегка покачивался перед глазами, замок встретил меня привычной суетой — где-то внизу, на кухне, гремели кастрюли, слышались приглушённые голоса, а в воздухе витал такой аппетитный запах свежеиспечённого хлеба и жареного мяса, что у меня заурчало в животе, хотя я только что закончила завтрак.

Я направилась на кухню, потому что не знала, куда ещё идти, и потому что мне хотелось тепла — не от камина, а человеческого, живого, которое дарили эти люди, изгнанники и беглецы, с их тихими разговорами и привычной, будничной заботой друг о друге.

Застав Милу у плиты, я остановилась в дверях и долго смотрела, как она помешивает что-то в большом котле, как её лицо раскраснелось от жара, как она вытирает лоб тыльной стороной ладони и улыбается своим мыслям, и вдруг поняла, что эти люди, которые ещё недавно казались мне чужими и пугающими, стали для меня почти семьёй — единственной семьёй в этом мрачном, проклятом замке, где каждый прятал свою боль за маской покорности или ворчливой отстранённости.

— Вы сегодня бледная, госпожа, — заметила Мила, в её голосе прозвучала такая искренняя, неподдельная тревога, что у меня защипало в глазах. — Хозяин вас совсем замучил своим лечением?

Я вспыхнула, чувствуя, как жар поднимается к щекам, но не стала оправдываться, не стала объяснять, что это я лечу его, а не он меня, и Мила понимающе усмехнулась, будто прочитала все мои мысли по одному лишь моему смущённому лицу.

— Не надо отвечать, я и так вижу, — она отвернулась к плите, помешивая варево длинной деревянной ложкой, а её голос стал тише, почти задумчивым. — Он к вам хорошо относится. Лучше, чем к кому-либо из нас. И это… это пугает.

— Почему пугает? — мой голос прозвучал тихо, потому что я боялась услышать ответ.

— Потому что он никогда никого не боялся потерять, — Мила обернулась, и я увидела в её глазах такую непривычную, почти пугающую горечь, что у меня сжалось сердце. — А вас — боится. И это делает его уязвимым. А уязвимый Деймен — это тот, кого я не знаю. И честно говоря, не хочу знать.

Она замолчала, и я не знала, что сказать, потому что боялась даже думать о том, что Деймен может меня потерять — эта мысль казалась мне такой чудовищной, такой неправильной, что я отгоняла её каждый раз, когда она подкрадывалась к моему сознанию.

Мила снова хлопотала у плиты, переставляя тяжёлые котлы с кипящим варевом, и я заметила, как она устало потёрла поясницу — видно, день выдался долгим, а сил у неё было не больше, чем у меня, — и как она, вздохнув, потянулась за солонкой на верхнюю полку, привстав на цыпочки. Её локоть задел край кастрюли, которая стояла на самом краю плиты, кастрюля качнулась, завалилась на бок и с таким оглушительным грохотом опрокинулась, что я вздрогнула, а кипяток разлился по её руке, обдавая кожу, и воздух наполнился резким, тошнотворным запахом ошпаренной плоти.

Мила закричала, от обжигающей боли, такой сильной, что у неё подкосились ноги, и она схватилась за столешницу здоровой рукой, чтобы не упасть. Я подбежала к ней и, взяв её за запястье, осторожно отвела руку, чтобы посмотреть на ожог, и у меня перехватило дыхание — на её коже уже вздувались прозрачные, наполненные жидкостью волдыри, кожа вокруг них покраснела, а местами побелела, обнажая глубокие, опасные слои, и я поняла, что ожог серьёзный, такой, который без лечения будет болеть ещё долго, а потом оставит страшный шрам, если вообще заживёт сам.

— Садитесь, быстро, — я усадила Милу на табурет, сама опустилась перед ней на колени и, взяв её руку в свои, закрыла глаза, стараясь не думать о том, что моей магии осталось так мало, что даже такое небольшое исцеление может стоить мне последних сил. Я сосредоточилась, чувствуя, как моя ослабшая, истончённая магия течёт сквозь пальцы — медленно, тяжело, будто пробивается сквозь завалы камней, — успокаивая боль, заживляя кожу, снимая воспаление, и Мила смотрела на меня с таким изумлением, с такой благоговейной благодарностью, что мне стало неловко, когда я убрала руку, и на месте страшного, пузырящегося ожога осталась только розовая, нежная полоска, как у младенца.

— Спасибо, госпожа, — прошептала Мила, а в её глазах стояли слёзы, от облегчения. — Вы и правда целительница.

— Это моя работа, — ответила я, чувствуя, как слабость снова накатывает, как мир перед глазами начинает покачиваться, и поняла, что даже такое небольшое исцеление отнимает у меня силы, которых у меня и так почти не осталось, и что ещё немного — и я упаду в обморок, как в первые дни, когда только переступила порог этого замка.

Позже, когда я вышла во внутренний двор, чтобы подышать свежим воздухом, потому что на кухне стало душно, и я боялась, что упаду лишусь чувств на глазах у Милы, я увидела Лукаса — одного из братьев-сирот, которые помогали на конюшне, — он сидел на скамейке, бледный и испуганный, прижимая к груди распухшую, посиневшую ногу, и его лицо было мокрым от слёз, хотя он старательно вытирал их рукавом, чтобы никто не заметил.

Подбежал Томас, и начал суетиться рядом, не зная, как помочь, и только повторял: «Я сейчас, я сейчас, я найду кого-нибудь», — но никуда не уходил, потому что боялся оставить брата одного.

— Лошадь лягнула, — выдохнул Лукас, когда я подошла. Его голос дрожал от боли, которую он пытался скрыть. — Я не хотел, она испугалась, я просто подошёл слишком близко, она испугалась и…

— Помолчи, — я опустилась на колени рядом с ним, осторожно, чтобы не причинить лишней боли, взяла его ногу в руки и, прикрыв глаза, сосредоточилась, чувствуя, как кость сместилась — перелом, не сложный, для меня, но такой болезненный для юноши. Я направила магию, ощущая, как кости медленно, с хрустом встают на место, как спадает опухоль, как уходит краснота, и Лукас выдохнул, будто только что вынырнул из ледяной воды, где задыхался.

— Спасибо, госпожа, — прошептал он, и я улыбнулась, чувствуя, как в глазах темнеет от усталости, как мир сужается до маленького пятнышка света в конце длинного, тёмного туннеля, и поняла, что ещё немного — и я упаду прямо здесь, на холодной земле внутреннего двора, и уже, пожалуй, не встану.

— Вы бы полегче, госпожа, — пробормотал Томас, подхватывая меня под локоть, когда я попыталась встать, потому что ноги отказывались держать меня. — Вы сама на себя не похожи. Вы бледнее, чем снег зимой.

Я кивнула, не имея сил спорить, и, опираясь на его руку, побрела обратно в замок, чувствуя, как каждый шаг даётся мне с трудом, как воздух в лёгких заканчивается быстрее, чем я успеваю сделать следующий вдох, и как где-то глубоко внутри, там, где прячется моя магия, становится всё тише и тише, будто источник, который питал меня всю жизнь, начал иссякать, и скоро от него останется только сухое, безжизненное русло.

* * *

Вечером, когда я сидела на кровати, прижимая колени к груди, и чувствовала, как голова всё ещё слегка кружится, а в висках пульсирует тупая, изнуряющая боль, которая стала моей постоянной спутницей за последние дни, — в комнату без стука вошёл Деймен, и я сразу заметила в его походке что-то новое, чего не видела раньше. Он двигался легче, свободнее, будто с его плеч сняли тяжёлую, вековую ношу, и его плечи, которые всегда были так напряжены, что казалось, он готовится к удару, сейчас выглядели почти расслабленными, и от этого он казался моложе, живее, чем в день нашей первой встречи, когда я, дрожа от страха, смотрела на него снизу вверх, не зная, убьёт он меня или пощадит.

— Ты сегодня много исцеляла, — пробормотал он, в его голосе я услышала ворчливое недовольство, как у человека, который боится за то, что ему дорого, и не умеет говорить об этом иначе. — Лечила Милу, Лукаса. Зачем?

— Они нуждались в помощи, — ответила я, не понимая, зачем он спрашивает о том, что очевидно, и чувствуя, как внутри меня просыпается глупое упрямство. — Я не могла отказать.

— Могла, — он сел рядом, и я почувствовала, как его тёплая рука, легла на моё запястье, сжимая его как-то собственнически, как напоминание о том, кому я принадлежу, чья я целительница, чьё сердце теперь бьётся в такт с его сердцем. — Но ты, кажется, забыла, маленький свет, что ты не общее лекарство для всего замка. Ты — моя целительница. Только моя. И ты слишком слаба, чтобы разбрасываться силами налево и направо, рискуя упасть в обморок после каждого чиха.

— Они тоже люди, — возразила я, и он криво усмехнулся, той усмешкой, в которой смешалась горечь и ирония, и от которых у меня всегда сжималось сердце, потому что я видела, как он прячет за ними свою боль.

— Люди, которым плевать на тебя, — его голос стал ниже, чуть мягче, но в нём всё равно чувствовалась сталь. — Ты думаешь, они помогут тебе, когда ты упадёшь в обморок, потому что отдала им последние силы? Или, когда я решу, что ты слишком слаба, чтобы жить дальше, они встанут на твою защиту?

— Вы не сделаете этого, — возразила я, и он замер, удивлённый моим тоном — спокойным, не дрожащим, как раньше.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что я вас знаю, — ответила я, глядя ему прямо в глаза, и в моём взгляде не было ни страха, ни вызова, лишь спокойная убеждённость, которая росла во мне с каждым днём, проведённым рядом с тёмным магом, с каждым его прикосновением, с каждым словом, которое он говорил мне, пряча за насмешкой свою странную, почти пугающую нежность.

Деймен замолчал, и я почувствовала, как его пальцы сжались на моём запястье, отчаянно, будто он боялся отпустить, будто думал, что стоит ему разжать пальцы, и я исчезну, растворюсь в темноте, как все, кто был до меня, и он останется один со своей болью и проклятием, которое, кажется, наконец-то начало отступать.

— Твоя доброта погубит тебя, Солери, — пробормотал он, без угрозы, с усталой, вековой безнадёжностью человека, который слишком много раз видел, как доброта пожирает тех, кто не умеет отказывать.

— Тогда вы меня спасёте, — в моём голосе слышалась наивность, но я не шутила — я правда верила в это, верила, что этот человек, который когда-то казался мне чудовищем, теперь был единственным, кто мог защитить меня от всего мира, даже от меня самой.

Он покачал головой, но в его глазах мелькнуло, то ли умиление, то ли облегчение, то ли ещё что-то, чему я не решалась дать имя, потому что боялась ошибиться.

— Упрямая девочка, — он притянул меня к себе, и я уткнулась носом в его грудь, чувствуя, как его руки крепко и надёжно обнимают меня, будто он хотел срастись со мной, стать одним целым, чтобы никто и никогда не смог нас разлучить. — Так и быть. Но в следующий раз, когда кто-то поцарапает палец, ты сначала подумаешь, стоит ли оно того, тратить силы, которые нужны мне. Ясно?

— Ясно, — прошептала я в его грудь, и он поцеловал меня в макушку.

Я вдруг заметила, что его ожоги — те, что были на шее и скулах, — почти исчезли, став едва заметными, бледными полосками на его коже, похожими на следы от старых шрамов, которые уже не болят, а только напоминают о том, что когда-то было. Чёрные вены, которые раньше пульсировали так сильно, что я видела их даже в полумраке, почти перестали двигаться, затихли, будто звери, которые наконец-то нашли покой после долгой, изнурительной охоты.

— Вы исцеляетесь, — прошептала я изумлённо, и он кивнул, в его глазах я увидела нечто такое, от чего у меня перехватило дыхание — надежду, которую он так долго прятал, что она казалась почти забытой, но теперь, под моим взглядом, она оживала, робко и неуверенно.

— Благодаря тебе, — его голос дрогнул, и я услышала в нём то, чего не слышала никогда — благодарность, такую огромную, что она не помещалась в словах и выплёскивалась наружу только этим тихим, сдавленным звуком. — Ты даже не представляешь, что сделала для меня, Солери.

— Я догадываюсь, — я провела пальцами по его щеке, по тому месту, где был страшный ожог, который теперь превратился в тонкую, почти незаметную линию, похожую на паутинку, которая вот-вот исчезнет. — И я рада, что могу помочь.

— Ты слишком светлая для этого мира, — я почувствовала, как его руки обнимают меня крепче, как его дыхание становится спокойным, и поняла, что он успокаивается рядом со мной, как я рядом с ним. — Твой свет — как свеча на ветру. Один сильный порыв — и погаснет.

Он замолчал, и его губы коснулись моего виска, почти невесомо, как будто он боялся причинить мне боль даже таким нежным прикосновением.

— Но ты забываешь, маленький свет, — его голос стал мурлыкающим, хриплым, — что у тебя есть я. А моя тьма — она всё сотрёт в пыль, если кто-то посмеет тронуть то, что принадлежит мне. Она сожрёт любого, кто попытается тебя обидеть, и даже не подавится.

Он отстранился, заглянул мне в глаза, и я увидела в его взгляде нечто такое, от чего у меня всё замерло в груди — твёрдое, как сталь, и горячее, как огонь, уверенность, желание защитить, и то странное, почти благоговейное чувство, которое я не умела называть, но которое чувствовала каждой клеткой своего тела.

— Так что доверь мне весь этот мир, Солери, — его голос прозвучал тихо, но в нём чувствовалась такая сила, что мне показалось — стены замка дрогнули, услышав его слова. — Доверь мне всех, кто посмеет встать на твоём пути. А я… я сохраню тебя. Даже если для этого придётся спалить дотла всё, что попытается тебя уничтожить. Я сделаю всё, чтобы этот мир не сломал тебя.

Он поцеловал меня в лоб, и я закрыла глаза, чувствуя, как его тьма, такая пугающая ещё недавно, от которой я просыпалась по ночам в холодном поту, окутывает меня, как покрывало, тёплое и надёжное, защищая от всего мира, от всех его ужасов, от той боли, которую он пережил и которую не хотел, чтобы я когда-нибудь узнала.

Я хотела сказать ему что-нибудь еще, пообщаться с ним, сказать, что я не боюсь, потому что он рядом, но не смогла вымолвить ни слова, потому что его дыхание было таким ровным, а его руки такими надёжными, что я почувствовала, как мягкий, тёплый сон накрывает меня, как вода, затягивая в свои глубины, и я не сопротивлялась, потому что знала — он поймает меня, если я упаду.

А наутро я снова проснулась, чувствуя слабость во всём теле, но вместе с ней — странное, почти пугающее удовлетворение, от которого у меня сжималось сердце и разливалось тепло где-то в груди. Я была нужна. Не только Деймену, не только его исцелению, но и этим людям, изгнанникам и беглецам, которые стали моей семьёй — тем, у кого не было никого, кроме этого замка, кроме этого мрачного, проклятого леса, кроме друг друга. Я знала, что буду делать это снова и снова, даже если это будет стоить мне сил, даже если каждый раз будет отнимать частичку меня, которую я уже не смогу вернуть. Потому что я целительница. Потому что я не умела иначе. Потому что если не я, то кто?

* * *

Я не помнила, когда в последний раз подолгу лежала в постели без сил, и это чувство собственной беспомощности оказалось самым тяжёлым испытанием за всё время, проведённое в замке — даже тяжелее, чем первые дни плена, чем страх перед Дейменом, чем его ярость, которая сотрясала стены Альрауна.

Деймен запретил мне вставать, сказав коротко и жёстко: «Пока не восстановишься, не высовывай носа из комнаты», — и в его голосе не было ни намёка на возможность спора, только холодная, железная уверенность человека, который не привык повторять дважды.

Эли приходила несколько раз на дню, принося то горячий отвар из трав, который пах лесом и чем-то горьким, напоминающим полынь, то крепкий мясной бульон, от которого по телу разливалось тепло, заставляя меня чувствовать себя почти живой. Она ухаживала за мной молча, как всегда, но в её глазах я видела беспокойство, смешанное с благодарностью, и я догадывалась, что Деймен, наверное, пригрозил ей чем-то страшным, если я не поправлюсь, но спрашивать не решалась, боясь узнать правду.

На третий день, когда я лежала, глядя в потолок и считая трещины в камне, чтобы хоть чем-то занять мысли, дверь тихо скрипнула, и на пороге появилась Мила, с охапкой бордовых, почти чёрных роз, которые пахли так сладко и так горько одновременно, что у меня закружилась голова, хотя я даже не пошевелилась.

— Это вам, госпожа, — сказала она, ставя цветы в глиняный кувшин на тумбочку, и её лицо раскраснелось от быстрой ходьбы по холодным коридорам замка. — Чтобы вы не грустили, пока хозяин вас лечить будет. Я знаю, вы любите розы, я обратила внимание ещё в тот раз, в саду.

Я смотрела на тёмные, бархатные лепестки, на острые шипы, которые Мила, видно, обрезала, потому что стебли были гладкими и чистыми, и вдруг почувствовала, как к горлу подступает комок — от той странной, почти забытой благодарности.

— Спасибо, Мила, — прошептала я, и она кивнула, улыбнувшись, и вышла так же тихо, как и вошла, оставив меня наедине с розами и своими мыслями.

Лукас и Томас приходили следом — видно, братья договорились навещать меня по очереди, потому что сначала появился Томас, держа в руках тарелку с горячими, только что испечёнными булочками, от которых шёл пар и пахло сливочным маслом и мёдом, а через час, когда я только успела задремать, в комнату просунулась вихрастая голова Лукаса с огромным куском пирога, который был так щедро полит ягодным сиропом, что сладкие капли падали на пол, оставляя тёмные, липкие следы на каменных плитах.

— Вы ешьте, госпожа, ешьте, — говорил Лукас, ставя пирог рядом с булочками, и в его глазах была такая искренняя, мальчишеская забота, что я не могла отказать, хотя сил не было даже на то, чтобы жевать. — Мы с Томасом сами пекли, по бабушкиному рецепту. Тётушка Мила помогала, конечно, но тесто мы сами месили.

Я улыбнулась, глядя на его перепачканное мукой лицо, и кивнула, не в силах сказать ни слова, а он просиял и убежал, громко топая по коридору, и я подумала, что даже в самом пышном дворце, среди золота и драгоценностей, у меня не было такого тепла, как здесь — среди этих странных, израненных жизнью людей, которые заботились обо мне так, будто я была их родной.

Вечером пришёл Ярвен, опираясь на свою клюку, и я услышала его ворчливый голос ещё до того, как дверь открылась: он ругал кого-то на кухне за то, что положили слишком мало соли в суп, и требовал, чтобы Мила в следующий раз не скупилась. Увидев меня, он на мгновение смягчился, и опустился на табурет у моей кровати, шумно вздыхая и разминая больную ногу, которая, видно, болела особенно сильно в сырую погоду.

— Ну что, девонька, — сказал он, глядя на меня своими мудрыми, выцветшими глазами, — совсем плоха? Хозяин говорит, ты себя не жалеешь. Всех лечишь, а на себя сил не остаётся.

— Я лечила тех, кто нуждался, — ответила я, и он покачал головой, борода его тряслась, а глаза смеялись, как-то по-отечески, тепло.

— Дура ты, вот кто, — сказал он беззлобно. — Но с добрым сердцем. Таких, как ты, мало. И хозяин наш, — он замолчал, словно взвешивая слова, — он тоже это понял. Давно уже. Просто сказать не умеет.

Он помолчал, прикрыл глаза, и я уже думала, что он задремал, но он вдруг заговорил, глухо, нехотя, будто выдавливал из себя каждое слово, но остановиться уже не мог.

— Я знаю его много лет, Солери. Он не всегда был таким, как теперь. Я помню его молодым, когда он только пришёл в этот лес, злой и больной, готовый убить любого, кто приблизится. А потом… потом он построил замок, приютил нас, дал кров и защиту. И мы все ему благодарны. Даже если он не просит благодарности и делает вид, что мы ему безразличны.

Я слушала, боясь пошевелиться, боясь спугнуть его откровенность, и думала о том, что этот старый, ворчливый камердинер, который когда-то казался мне просто частью мрачного декора замка, знает Деймена лучше, чем я, и что в его словах — вся правда о человеке, которого я боялась и которого, кажется, начинала любить.

— Он был красивым, знаешь, — продолжал Ярвен, не открывая глаз. — До проклятия. Молодым, сильным, с глазами в которых горел огонь жизни. А потом… — он вздохнул, и в этом вздохе было столько боли, что у меня сжалось сердце, — потом его красота ушла, остались только ожоги и шрамы. Но ты, — он открыл глаза и посмотрел на меня, а в его взгляде мелькнуло что-то похожее на надежду, — ты возвращаешь его к жизни, девонька. Он снова исцеляется. И это чудо.

Он замолчал, а я не знала, что сказать, и только тихие слёзы, текли по моим щекам, и я не вытирала их, боясь, что он заметит и замолчит.

— Отдыхай, — сказал Ярвен, поднимаясь с табурета, и клюка его глухо стукнула о каменный пол. — Поскорее набирайся сил и возвращайся к нам.

Он ушёл, и дверь за ним закрылась, а я осталась одна, глядя на розы, которые Мила поставила на тумбочку, и вдруг поняла, что если бы сейчас мне предложили вернуться в Элдору, во дворец, где я когда-то мечтала быть счастливой, — я бы отказалась.

* * *

Деймен пришёл поздно — я уже начала думать, что он не придёт, решив, что я заснула, и оставит меня одну до утра, но дверь всё же скрипнула, и его тёмная фигура появилась на пороге, освещённая тусклым, догорающим пламенем свечей.

Он опустился на край кровати, и я сразу заметила, как сильно он устал — под глазами залегли тени, плечи поникли, и от него пахло какими-то горькими, едкими травами, которые он, наверное, смешивал в лаборатории весь день, пытаясь отыскать среди своих старых рецептов тот единственный, который мог бы вернуть мне силы.

— Ты не пьёшь отвар, — заметил он, кивнув на кружку с остывшим травяным настоем, которую я так и не пригубила.

— Я не хочу, — ответила я, и уголок его губ грустно дёрнулся вниз.

— Хочешь или нет — не важно. Тебе нужно восстановиться, а ты упрямишься, как ребёнок.

— Я не ребёнок, — возразила я, и он недовольно покачал головой, но глаза его смеялись.

— Знаю, — его рука легла на мою, пальцы сжали запястье, проверяя пульс. — Ты слишком много отдала, Солери. Слишком много для одного раза. Я не хочу, чтобы ты… — он замолчал, и я увидела, как его челюсть напряглась, как он сдерживает слова, которые, наверное, стоили ему больших усилий.

— Чтобы я умерла? — спросила я тихо, и он не ответил, только его пальцы сжались сильнее, почти больно, и я поняла, что угадала.

— Пей, — сказал он, протягивая мне кружку, и я поднесла её к губам, чувствуя, как горький, травяной вкус разливается по языку, и глотала, не морщась, потому что он смотрел, и я не хотела показывать ему свою слабость.

Когда я выпила всё до дна, он забрал кружку и поставил её на тумбочку, рядом с розами Милы. Я заметила, как его взгляд скользнул по цветам, задержался на тёмных, бархатных лепестках, и в его глазах мелькнуло то ли удивление, то ли одобрение.

— Тебе идут розы, — сказал он, и я не поняла, шутит он или говорит серьёзно. — Тёмные, как моя душа.

— Ваша душа не такая уж тёмная, — проворчала я, а Деймен усмехнулся, но не стал спорить.

Я смотрела на него и не верила своим глазам — кожа на его шее и скулах, ещё недавно стянутая страшными, багровыми рубцами, теперь стала ровной и чистой, только несколько бледных, едва различимых линий напоминали о том, что когда-то здесь горел огонь, который не могли потушить двести лет. Чёрные вены, которые пульсировали под кожей, как ядовитые змеи, исчезли совсем, оставив после себя только гладкую, здоровую плоть, и его лицо, теперь красивое, сильное, было таким спокойным, каким я не видела его никогда.

— Вы исцелились, — выдохнула я, дрожащим голосом, потому что смотрела на его лицо — чистое, без единого рубца, без тех страшных, багровых полос, которые ещё недавно стягивали кожу на скулах и шее, — и не верила собственным глазам.

Он был так красив, что дыхание перехватывало. Я привыкла видеть его совсем другим: израненным, обожжённым, а эта новая, чистая красота пугала меня сильнее, чем его прежние шрамы. Я боялась, что это сон, что он исчезнет, стоит мне моргнуть, и я останусь одна с его старым, измученным лицом, которое успела полюбить таким, каким оно было.

— Благодаря тебе, — непривычно мягко и тепло улыбнулся Деймен. — Ты даже не представляешь, что сделала для меня, Солери.

Я не ответила, протянула руку, чтобы коснуться его щеки, провести пальцами по гладкой, чистой коже, убедиться, что это не сон, что он действительно исцелился, что проклятие, которое терзало его два столетия, наконец-то отступило. Но он мягко перехватил мою руку на полпути, бережно сжал её в своих ладонях, как самую драгоценную вещь в этом мире, и покачал головой.

— Не сейчас, — его голос был таким тихим, и таким ласковым, что я замерла. — Ты слишком слаба, маленький свет. Любое движение — и ты потеряешь сознание. Лежи смирно.

— Но я хочу посмотреть на вас, — возразила я, чувствуя, как внутри просыпается глупое упрямство, капризное, почти детское, потому что я устала быть сильной и мне хотелось просто быть с ним. — Вы возвышаетесь надо мной, как статуя, а я лежу, как бревно. Это нечестно.

Я никогда не видела его таким, без маски, без привычной колючей усмешки, без той ледяной брони, которую он носил, как вторую кожу. Он смотрел на меня открыто и тепло, и от этого взгляда у меня сжалось сердце, потому что я вдруг поняла, как долго он прятал настоящего себя.

— Капризная девочка, — его ладонь легла на мою щёку, большим пальцем очертила скулу, и я замерла, чувствуя, как его гладкая, тёплая кожа, прикасается к моей. — Ну, смотри.

Он наклонился ближе, его лицо оказалось в нескольких дюймах от моего, так близко, что я видела каждую чёрную ресничку, каждый оттенок его карих глаз, в которых отражался свет догорающих свечей, и мне показалось, что время остановилось. Он взял мою руку и приложил к своей щеке — медленно, осторожно, как будто боялся, что я исчезну, и повёл моими пальцами по линии челюсти, по скуле, по виску, туда, где когда-то были страшные ожоги, а теперь осталась только чистая, ровная кожа.

— Видишь? — спросил он тихо. — Всё прошло. Благодаря тебе.

Я не могла говорить, потому что его лицо было таким красивым, что у меня кружилась голова, а сердце билось о рёбра, часто и гулко, как у перелётной птицы, которая наконец-то нашла свой дом. Я провела пальцами по его скуле, по губам, и он не останавливал меня — он смотрел и улыбался. В этой улыбке было столько нежности, что я тихо, облегчённо рассмеялась, потому что всё было хорошо, потому что он был жив, потому что проклятие отступило, потому что я была рядом с ним.

— Вы такой красивый, — выдохнула я, и он усмехнулся, то ли смущённо, то ли растерянно.

— Ты только сейчас заметила? — поинтересовался он, и я покачала головой.

— Я заметила давно. Просто сейчас вы — настоящий.

Он наклонился и нежно поцеловал меня в лоб. Я закрыла глаза, чувствуя, как сон накрывает меня, как его губы, которые всё ещё касались моей кожи.

Я не знала, сколько проспала — час, два, всю ночь, — но когда проснулась, он всё ещё сидел рядом, положив голову на край моей постели, и его плечи тяжело вздымались в такт дыханию, и я поняла, что он уснул — сидя рядом, охраняя мой сон, как рыцарь из старых легенд, о которых Ярвен рассказывал сегодня.

Моя рука сама потянулась к нему, пальцы утонули в чёрных, густых и мягких как шёлк волосах. Я почувствовала, как он замер во сне, а потом выдохнул, и его дыхание стало глубже, спокойнее, будто даже во сне он узнавал моё прикосновение и откликался на него. Я гладила его волосы, слушая, как за окном воет ветер Шиммерита, и вдруг поняла, что этот холодный, промозглый лес, который когда-то пугал меня до дрожи, теперь был моим домом, потому что в нём был он.

Он исцелял меня так же, как я исцеляла его — не магией, а своей заботой, своей защитой, своим странным, неуклюжим, но таким искренним желанием быть рядом. И я знала, что это только начало.