Прошло ещё несколько дней, и я начала понемногу вставать с постели, сначала опираясь на стену, потом на руку Эли, а потом и вовсе самостоятельно, чувствуя, как силы возвращаются ко мне, медленно, но верно, как ручей, который пересох летом, а теперь снова наполняется талой водой по весне.

Деймен приходил каждый вечер, проверял, выпила ли я отвар, измерял пульс, вглядывался в мои глаза, и с каждым разом его лицо становилось всё спокойнее, а в карих глазах зажигался огонь, который я заметила впервые, когда он исцелился окончательно.

Я смотрела на него и не могла наглядеться — его кожа, чистая и ровная, больше не была стянута шрамами, чёрные вены исчезли бесследно, оставив только смутное воспоминание о том, как они пульсировали под кожей. Он выглядел так, как должен был выглядеть — молодым, сильным, с острыми скулами и чёткой линией челюсти, с тёмными, густыми волосами, которые падали на плечи, и с глазами, в которых отражалась не только магия, но и жизнь — настоящая, которую он так долго не мог себе позволить.

Деймен поймал мой взгляд, когда я в очередной раз засмотрелась на него, и его губы изогнулись в ленивой, опасной усмешке, которую я так хорошо знала.

— Что, мой маленький свет, — протянул он, с мурлыкающей интонацией, от которой у меня подкосились колени, — нравлюсь больше без шрамов?

Я вспыхнула, но не отвела взгляд, потому что устала прятать свои чувства и бояться их.

— Вы нравились мне и со шрамами, — ответила я тихо, и он замер, удивлённый моей откровенностью. — Но сейчас вы выглядите… счастливее. И это главное.

Он долго молчал, глядя на меня, а потом присел на край постели и взял мою руку в свои — не собственнически, как раньше, а бережно, как будто я была чем-то хрупким, что можно разбить одним неосторожным движением.

— Счастливее, — повторил он, со странной, почти растерянной задумчивостью. — Я не думал, что когда-нибудь смогу произнести это слово. Оно казалось мне чужим, ненужным. А теперь… — он сжал мою руку, и я почувствовала, как его пальцы дрогнули, — теперь я боюсь его потерять.

— Вы не потеряете, — ответила я смущённо.

— Откуда такая уверенность, Солери?

— Потому что я никуда не собираюсь уходить, — сказала я. — Даже если вы начнете меня прогонять.

Он покачал головой, но не сказал ни слова. Мы сидели молча, глядя друг на друга, и в нашем молчании было столько всего, что я не могла подобрать слов — благодарность, нежность, страх перед будущим, надежда, которую мы оба боялись выпустить на волю.

— Я слышал, — начал он после долгой паузы, и в его голосе снова зазвучала та опасная нотка, от которой у меня сжималось сердце, — что в Элдоре новый король.

Я замерла, не ожидая такого поворота. Деймен посмотрел на меня пристально, изучающе, как тогда, в первую нашу встречу, когда я стояла перед ним на коленях, дрожа от страха.

— Старый король умер, — продолжал он, а его пальцы сжались на моей руке, — а на трон взошёл твой бывший жених, Кассиан. И он женился на той, кто подставил тебя.

— На Морвен? — прошептала я изумлённо.

Я догадывалась об этом ещё тогда, в темнице, когда перебирала в голове лица тех, кто мог желать мне зла. Она была моей ближайшей подругой, единственной, кто имел доступ в мою лечебницу без приглашения, кто знал, какие настойки я готовила, кому их отдавала, кто мог подменить флакон, не вызвав подозрений. Я не хотела верить, отгоняла эту мысль, называла её бредом, потому что Морвен была мне как сестра, но теперь, когда Деймен произнёс её имя вслух, всё встало на свои места, и я почувствовала, как внутри меня разливается холод, от осознания того, как легко и как жестоко меня предал тот, кому я доверяла больше всех.

— Они собирают армию, Солери. Хотят уничтожить Шиммерит. Хотят уничтожить меня. И тебя заодно, если узнают, что ты здесь.

Я молчала, не в силах выдавить из себя ни звука, потому что всё внутри сжалось в тугой, болезненный комок, от осознания, что прошлое настигает меня даже здесь, в проклятом лесу, где, казалось бы, я должна быть в безопасности.

А Деймен смотрел на меня — пристально, тяжело, — и в его карих глазах я читала не только ярость, которую он копил двести лет, но и нечто более глубокое, то, что он не умел выражать словами: страх за меня, готовность смести любого, кто посмеет поднять на меня руку, и ту странную, почти болезненную нежность, которая появлялась всякий раз, когда он думал, что я не смотрю.

— Я не позволю им тронуть тебя, — сказал он тихо, но в его голосе чувствовалась сила. — Но и сидеть сложа руки я не буду. Они хотят войны — они её получат.

Я смотрела на него и понимала, что этот человек, который когда-то казался мне чудовищем, теперь был единственным, кто мог защитить меня от всего мира.

* * *

Я нашла их случайно — точнее, не я, а моё беспокойство, которое гнало меня из комнаты в комнату, потому что Деймен последние дни пропадал в своей лаборатории до поздней ночи, а когда появлялся, был мрачнее тучи и отвечал односложно, будто не хотел, чтобы я знала, что творится у него в голове.

Библиотека Альрауна всегда казалась мне самым таинственным местом в замке — высокие стеллажи уходили под самый потолок, фолианты в кожаных переплётах пахли древностью, и воздух здесь был густым и пропитанным магией. Я пришла сюда в надежде найти что-нибудь о целительстве, о том, как восстановить силы быстрее, но вместо этого наткнулась на тяжёлый дубовый стол, заваленный картами, пергаментами и свитками, которые Деймен, видно, забыл убрать или не счёл нужным прятать от меня.

Я подошла ближе и замерла, чувствуя, как внутри всё обрывается, потому что в голове мгновенно сложилась картина, которую я не хотела видеть, но которая была такой очевидной, такой пугающе ясной. Я вспомнила наш прошлый разговор, когда Деймен сообщил о намерениях Кассиана стереть Шиммерит с лица земли.

На картах были отмечены пути к Элдоре — не просто дороги, а военные маршруты, расстановка войск, слабые места в обороне столицы, места, где можно нанести удар так, чтобы противник не успел опомниться. Рядом лежали списки имён — советников, военачальников, приближённых ко двору, — и я поняла, что это не просто заметки, а план вторжения. Деймен не собирался ждать, пока армия Кассиана войдёт в Шиммерит. Он готовился ударить первым.

Я услышала шаги за спиной, когда уже слишком поздно было что-то прятать или делать вид, что я ничего не видела. Деймен вошёл в библиотеку размашистым шагом — он всегда входил без стука, будто этот замок был его телом, а двери — его рёбрами, которые раскрывались по первому желанию.

— Ты не должна была этого видеть, — его голос был спокойным и полным безразличия, от которого мне стало не по себе.

— Ты собираешься уничтожить их? — спросила я, тихо, боясь услышать ответ.

Он подошёл ближе, встал рядом, и я почувствовала жар его тела, такой сильный, такой знакомый, что мне захотелось закрыть глаза и прижаться к нему, забыв обо всём на свете.

— Они заслужили, — ответил он, с холодной, железной уверенностью, от которой у меня по коже побежал холод. — Они хотят уничтожить нас, Солери. Я не собираюсь ждать, пока они постучат в ворота. Я ударю первым. Так всегда поступают те, кто хочет выжить.

— Но там же не только виновные, — я повернулась к нему, глядя прямо в глаза. — Дети, женщины, простые люди, которым нет дела до дворцовых интриг. Они не заслужили смерти.

Он молчал, и я видела, как его челюсть напряглась, как он сдерживает слова, которые хочет сказать, но по каким-то причинам не говорит. Не хочет волновать меня, или боится напугать.

— Я не собираюсь убивать невинных, — сказал он наконец, тише, почти устало. — Я обещаю тебе — я пощажу детей и простых людей. Но те, кто предал нас, кто хотел твоей смерти, кто хочет уничтожить мой дом… они не уйдут от ответа. Они живут в моём мире, Солери. В мире, который хочет меня уничтожить. И если я не нанесу удар первым, они придут сюда. Они убьют Милу, Ярвена, братьев. Они убьют тебя. А я не могу этого допустить.

Я смотрела на Деймена и понимала, что он говорит правду — по крайней мере, ту правду, в которую верил сам. Но эта правда обжигала меня, как кислота. Я чувствовала, как слёзы подступают к горлу, как они душат меня, но не могла заплакать, потому что если бы я позволила себе эту слабость, то признала бы, что он прав, а этого я не могла сделать.

Деймен сократил расстояние между нами так, что я почувствовала жар его тела даже через ткань платья, а его руки легли на мои плечи, отчаянно, будто он боялся, что я исчезну, растворюсь в темноте, если он ослабит хватку хотя бы на мгновение. В тот же миг воздух вокруг нас сгустился, и я заметила, как из углов комнаты поднимаются Мраки — бесформенные, молчаливые, они стелились по полу, собираясь в плотное кольцо, которое отрезало нас от всего мира, оставляя только его, меня и ту странную, пугающую тишину, которая всегда предшествовала его магии.

Я знала, что он контролирует свою силу, что Мраки не тронут меня, что это просто защита, просто напоминание о том, кто здесь хозяин. Но всё равно внутри меня разлился холод, что появляется, когда понимаешь: человек, которого ты любишь, способен на такое, что даже его собственная тьма слушается его беспрекословно.

— Не смотри на меня так, — попросил он севшим голосом. — Я не чудовище, Солери. Я просто не хочу больше терять то, что мне дорого.

Он наклонился и поцеловал меня, бережно, почти отчаянно, будто боялся, что это в последний раз. Его руки скользнули по моей спине, прижимая меня ближе к его горячему телу. Я ощутила, как его сердце бьётся в такт с моим, сильно, почти болезненно.

— Останься со мной, — прошептал он, отрываясь от моих губ. — Прошу тебя.

Я смотрела в его карие глаза — красивые, глубокие, в которых всё ещё горел огонь, что сжигал его двести лет, но теперь этот огонь был другим — не разрушающим, а защищающим, — и понимала, что не могу отказать. Но и позволить ему уничтожить всё королевство не могу.

— Я не оставлю тебя, — ответила я, понимая, что не смогу этого сделать, даже под угрозой смерти. — Но я не могу позволить тебе убивать невинных.

— Маленькая моя, — сказал он и поцеловал меня в лоб. — Что мне с тобой делать?

— Не убивай тех, кто не виноват, — попросила я. — А остальных… остальных я оставлю тебе.

Он не ответил, уткнулся носом в мои волосы, и я чувствовала, как его дыхание согревает мою макушку, и как его руки обнимают меня крепче, чем когда-либо.

Я знала, что он не остановится, что война неизбежна, и я понимала: смотреть на это со стороны я не смогу.

Но в этот момент, в его объятиях, я позволила себе забыть обо всём — о картах, о планах, о крови, которая скоро прольётся. Потому что он был прав. Он не хотел терять то, что ему дорого. И я не хотела терять его.

Но внутри меня уже зрело решение, о котором я не сказала ему ни слова. Я не могла позволить ему убивать невинных. Значит, я должна была предупредить их. Даже если это будет стоить мне свободы. Даже если это будет стоить мне жизни. Я сделаю всё, что в моих силах, и даже больше, чтобы сохранить невинных людей и его душу.

Мы вернулись в спальню, когда луна уже взошла на небосводе, и я сидела на краю кровати, всё ещё не в силах выбросить из головы карты, которые видела в библиотеке, но его руки снова нашли меня. Сначала коснулись плеч, потом скользнули ниже, по спине, по талии, прижимая меня к нему, и я почувствовала, как его дыхание становится глубже, как его пальцы впиваются в мою кожу.

— Не думай об этом, — прошептал он, и его губы коснулись моей шеи, оставляя за собой влажный, горячий след. — Не думай ни о чём, кроме нас.

Он наклонил мою голову, открывая шею, и я ощутила, как его язык проводит по коже, как его зубы легко прикусывают, заставляя меня выгнуться, забыть, как дышать. Его руки спустились ниже, сорвали с меня платье — одним резким, властным движением, без привычной нежности, и я осталась обнажённой, открытой его жадному взгляду, но в этот раз я хотела, чтобы он смотрел, чтобы он видел, как моё тело отзывается на каждое его прикосновение.

— Ты знаешь правила, маленький свет, — его голос был таким низким, таким томным, что я замерла, не в силах пошевелиться. — Сегодня я не спрашиваю.

Он любил меня долго, без лишних слов, без обещаний, которые не мог сдержать, и я чувствовала, как его тело становится моим домом, как каждая его ласка выжигает из моей памяти карты, планы, войну, оставляя только нас двоих — его дыхание, его руки, его губы, которые не отпускали меня ни на мгновение. Я кричала, когда он входил в меня резко и глубоко, и он зажимал мне рот ладонью, шепча: «Тише, маленький свет, тише, — от этого шёпота у меня кружилась голова, — ты же не хочешь, чтобы весь замок знал, как я тебя люблю».

Я кончила первой, с тихим, сдавленным стоном, и он вошёл в меня ещё глубже, чувствуя, как моё тело содрогается, как я вцепляюсь в него ногтями, оставляя следы на его спине, и он замер, давая мне время, а потом начал двигаться снова — медленно, тяжело, с той властной грацией, которая сводила меня с ума, и я чувствовала, как он заполняет меня всю. Он кончил с тихим, сдавленным стоном, и мы замерли, прижавшись друг к другу, тяжело дыша.

А потом, когда его дыхание выровнялось и он провалился в глубокий, спокойный сон, который я подарила ему своей магией, я выскользнула из его объятий и долго смотрела на его лицо — расслабленное, красивое, беззащитное, — и думала о том, что этот человек, который когда-то казался мне чудовищем, стал для меня всем. И именно поэтому я не могла позволить ему стать чудовищем снова.

— Прости, — прошептала я, уже на пороге. — Прости меня, Деймен. Но я должна попытаться. Я должна остановить тебя, даже если для этого придётся пожертвовать собой.

Я тихо оделась и выскользнула за дверь, оставив его одного в темноте, которая больше не была ему страшна.

* * *

Я ждала, пока его дыхание станет ровным и глубоким, пока он провалится в самый спокойный сон, который я подарила ему своей магией, и который теперь, после исцеления, приходил к нему всё легче и легче, без кошмаров, без боли, без той вековой, давящей усталости, которая раньше не отпускала его даже в темноте.

Я лежала рядом, чувствуя, как его рука тяжело лежит на моей талии, как его тепло просачивается сквозь одеяло и согревает меня, и внутри меня боролись два чувства — желание остаться, уткнуться носом в его грудь и забыть обо всём, и тот холодный, тянущий страх, который гнал меня вперёд, заставляя прислушиваться к каждому вздоху, к каждому движению его тела.

Я ждала целую вечность, или, может быть, всего час, но время тянулось так медленно, что я слышала, как песок сыплется в невидимых часах, отмеряя последние минуты моей свободы.

Когда я наконец убедилась, что Деймен спит — спит по-настоящему крепко, без той звериной чуткости, которая раньше заставляла его просыпаться от любого шороха, — я осторожно выскользнула из его объятий, стараясь не потревожить, не разбудить. Моё тело всё ещё помнило слабость, которую я не могла побороть даже за эти дни, проведённые в постели, но эта слабость была уже не той, парализующей, что сковывала меня, — она скорее напоминала тянущую усталость после долгой дороги, когда ноги гудят, но идти всё же можно, если очень нужно.

Я оделась в темноте, на ощупь, потому что боялась зажечь свечу и разбудить его, и выбрала самое тёмное, самое незаметное платье, которое нашла в шкафу — серое, шерстяное, почти сливающееся с тенями. Я не взяла с собой ничего, кроме маленького узелка с хлебом и сыром, который Эли оставила на столе ещё вечером, и фляги с водой, которую я наполнила заранее, потому что знала — путь будет долгим, а возвращаться назад я не собиралась.

Я стояла у двери, прижимая ладонь к холодному дереву, и смотрела на спокойно спящего тёмного мага — он спал, ничего не подозревая, и в этом было что-то такое, от чего у меня сжималось сердце, потому что я знала, что когда он проснётся и не найдёт меня рядом, то, наверное, возненавидит меня за это предательство.

— Прости, — прошептала я, уже на пороге. — Прости меня, Деймен, но я должна попытаться.

Я выскользнула в коридор, и дверь за мной закрылась с тихим, едва слышным скрипом, но я не остановилась, пошла вперёд, вниз по винтовой лестнице, через пустые залы, через кухню, где ещё хранился запах вчерашнего ужина, и к выходу, который вёл во внутренний двор.

Мраки стояли на своих местах — бесформенные, молчаливые, они скользили по стенам, охраняя замок, но когда я прошла мимо, они не тронули меня, не остановили, даже не замедлили своего движения. Я вспомнила слова Деймена: «Ты моя», — и поняла, что они чувствуют это так же, как и он, что для них я была не чужой, не врагом, не пленницей, а своей — той, кто носит на себе его метку, его ауру, его тьму, которая пропитала меня насквозь за эти месяцы, проведённые в Шиммерите.

Лес встретил меня темнотой — деревья стояли чёрными стражами, их ветви переплетались в высоком кружевном своде, сквозь который не пробивался даже свет луны, но я не боялась. Я шла по тропе, которую знала теперь так же хорошо, как коридоры замка, и чувствовала, как тёмная, древняя, и пугающая магия Шиммерита, течёт вокруг меня, не причиняя вреда, не сбивая с пути, а скорее подталкивая вперёд, будто сам лес хотел, чтобы я ушла и сделала то, что задумала.

Я шла долго, силы покидали меня, но я не останавливалась, потому что боялась, что если остановлюсь, то упаду и больше не встану. В голове кружились мысли о том, что я делаю, о том, что он скажет, когда проснётся, о том, что ждёт меня впереди, но я отгоняла их, потому что они мешали идти, и думала только о том, что нужно сделать ещё один шаг, потом ещё один, и ещё, пока лес не начнёт редеть, а небо на востоке не посветлеет, обещая рассвет.

Я думала о нём — о Деймене, о том, как он смотрел на меня, когда я лечила его в первую ночь, как его пальцы касались моего лица, как он сказал: «Ты моя», и как я испугалась тогда, но теперь понимала, что это было не угрозой, а обещанием. Я думала о том, что он стал для меня всем — не потому, что я была слабой и нуждалась в защите, а потому, что рядом с ним я наконец-то узнала, что такое настоящая любовь, не та, детская, которую я выдумала для Кассиана, а взрослая, глубокая, которая не боится ни боли, ни тьмы, ни даже смерти.

Кассиан был мечтой, которую я придумала себе, чтобы скрасить одиночество в золотой клетке дворца. А Деймен стал реальностью — такой, что от неё невозможно было спрятаться, даже если очень хотелось. И я не хотела прятаться. Я хотела быть рядом, чтобы охранять его душу, чтобы не дать ему превратиться в то чудовище, которым его называли.

Я знала, что он возненавидит меня за этот побег. Я знала, что он не поймёт, почему я должна была это сделать, почему я не могла позволить ему убивать невинных людей, даже если эти люди жили в королевстве, которое предало меня. Но я всё равно шла, потому что это было правильно. Потому что если бы я осталась, я стала бы такой же, как он — той, кто не видит ничего, кроме своей боли. А я не хотела быть такой.

К Элдоре я вышла, когда первые лучи солнца только начали золотить горизонт, и город, который когда-то был моим домом, показался мне чужим и враждебным. Я смотрела на его высокие стены, на знакомые шпили дворца, на крыши домов, где когда-то жили люди, которых я лечила, и чувствовала странную, почти пугающую пустоту. Это место больше не манило меня. Оно не было моим домом. Моим домом был Шиммерит — тёмный, мрачный, проклятый, но такой родной, потому что в нём был он.

Я стояла у ворот, грязная, уставшая, с тёмными кругами под глазами, и смотрела на высокие стены, за которыми спали ещё тысячи людей, не подозревающих, какая опасность нависла над ними. И я знала, что должна предупредить их. Не потому, что я была предательницей. А потому, что я была целительницей, и не умела иначе.

Но я не успела сделать и шага — стражи заметили меня сразу, окружили, грубо схватили за руки, и я не сопротивлялась, потому что знала, что это бесполезно. Меня привели к коменданту. Старый солдат с седыми усами долго вглядывался в моё лицо, а потом его глаза расширились от узнавания.

— Солери из рода Эйнар, — сказал он, изумлённо, без злорадства, с усталой, солдатской безысходностью. — Приговорённая к смерти. Я думал, ты сбежала навсегда.

— Мне нужно поговорить с принцем, — заявила я, стараясь говорить твёрдо и уверенно. — Это важно. Над королевством нависла угроза, и если он не отступит от своих планов, то…

— Да что ты, — перебил комендант, и его лицо стало жёстким. — Ты — преступница. А принц Кассиан теперь король. И он не принимает беглых убийц.

Меня бросили в темницу, такую же сырую, такую же холодную, как и в прошлый раз, но теперь, когда железная дверь захлопнулась за моей спиной, а ключ в замке повернулся, я не заплакала. Я стояла посреди камеры, прижимая руки к груди, и слушала, как моё сердце бьётся спокойно, и думала о том, что эта темница, этот запах плесени и сырости, этот холодный камень под ногами — всё это было частью моей старой жизни, которая теперь казалась мне чужой, как старый, давно забытый сон.

Я опустилась на солому, прижимая колени к груди, и смотрела на маленькое зарешечённое окно, за которым медленно светлело небо, и думала о Деймене. О том, как он проснётся, потянется ко мне, и не найдёт меня рядом. О том, как его карие глаза наполнятся сначала недоумением, а потом холодной, ледяной яростью, от которой стены Альрауна будут дрожать. О том, как он, наверное, ненавидит меня сейчас за то, что я сделала, за то, что я осмелилась уйти, за то, что я не доверилась ему, как он доверился мне.

Но я не жалела. Я не могла жалеть, потому что это было правильно. Потому что если бы я осталась, то стала бы соучастницей убийств, которые он собирался совершить, и тогда его душа, которую я лечила так долго, была бы потеряна навсегда. А я не могла этого допустить. Не после всего, что мы пережили.

Я попросила стражников передать королю, что хочу говорить с ним. Снова и снова. И они сначала отмахивались, не слушали, проходили мимо, и только когда один из них — молодой, с веснушками и робкой улыбкой, которую я заметила даже в полумраке, — остановился у моей решётки и спросил, зачем мне это нужно, я ответила:

— Чтобы спасти его. Чтобы спасти всех.

— Вы так говорите, будто у вас есть шанс, госпожа, — в его голосе прозвучала такая жалость, что у меня дрогнуло сердце. — Но король вас не примет. У него войны на уме. И он не прощает предателей.

— Я не предатель, — ответила я, без гнева, и обиды. — Я просто хочу помочь.

Он помолчал, а потом кивнул и исчез в темноте коридора, и я осталась ждать.

Я ждала долго. Слушала, как за окном шумит ветер, как где-то далеко кричат петухи, как в соседних камерах стонут узники, и думала о том, что эта темница, которая когда-то казалась мне концом света, теперь была просто остановкой на пути к чему-то большему. Я не знала, что ждёт меня впереди — смерть, свобода или вечное заточение, — но я знала, что Деймен придёт. Потому что он обещал. А он никогда не нарушал своих обещаний, даже тех, которые не произносил вслух.

Я молилась, чтобы он простил меня, чтобы он понял, чтобы он не возненавидел.

— Прости, — прошептала я в темноту. — Прости меня, Деймен. Я сделала это ради тебя. Ради твоей души, которая мне дороже, чем моя свобода, и даже моя жизнь.

* * *

Деймен проснулся, и первое, что он почувствовал — не привычное тепло её тела, которое за эти месяцы стало таким же необходимым, как дыхание, а холодную, пугающую пустоту, от которой внутри всё оборвалось, потому что он уже догадывался — она не вышла просто подышать воздухом, не ушла на кухню за травяным отваром, не сидит в библиотеке, уткнувшись носом в старый фолиант. Она ушла. Навсегда. Или так, как она думала — навсегда.

Потому что где бы она ни пряталась, куда бы ни сбежала, он найдет её. Найдет, и приведет обратно.

Деймен сел на постели, потёр лицо, и его глаза, ещё секунду назад такие спокойные, наполнились мрачным огнём. Таким устрашающим, что даже тени в углах комнаты сжались, будто боялись попасться в поле его зрения. Он провёл ладонью по холодной простыне, и сжал её в кулак, чувствуя, как внутри него закипает ярость, которую он так долго сдерживал, которую она вылечила своей любовью и своей магией, и которая теперь, когда её не стало рядом, возвращалась с утроенной силой.

— Мраки, — позвал он тихо, но с такой мощью в голосе, что стены замка дрогнули, будто испугавшись собственного хозяина.

Они появились из полумрака, как всегда бесформенные, молчаливые. Они стелились по полу, собираясь у его ног, и ждали приказа.

— Где она? — спросил он, с холодной, железной уверенностью, что они знают ответ. — Где Солери?

Мраки замерли, и Деймен почувствовал, как от них исходит волна информации. Они не умели говорить, но он видел её образ, её путь через лес, её страх, её решимость, и то, как она вышла к воротам Элдоры, и как её схватили стражники.

Он вскочил с постели, и его тело, такое сильное, такое живое после исцеления, дрожало от едва сдерживаемой злости — не той, слепой, что сжигала его двести лет, а холодной, осознанной, которая появляется, когда понимаешь, что кто-то посмел тронуть то, что принадлежит тебе. Он не чувствовал ни холода, когда накидывал на плечи плащ, ни боли, когда затягивал ремни на доспехах, которые не надевал уже двести лет, — он чувствовал только одно: желание уничтожить всех, кто посмел тронуть её, кто посмел забрать то, что принадлежало ему.

— Моя наивная глупышка, — прошептал он, с горечью человека, который живёт двести лет и знает, чем заканчиваются такие попытки спасти тех, кто не хочет спасаться. — Ты думала, что предупредишь их? Что они послушают тебя, приговорённую к смерти? Ты сама приблизила их гибель, маленький свет. На что ты надеялась?

Он замолчал, и в наступившей тишине слышалось только его тяжёлое, сбитое дыхание, как у зверя, который затаился.

— Впрочем, — добавил он, с ленивой, опасной ноткой, от которой у тех, кто её слышал, стыла кровь, — не важно. Они всё равно умрут. Просто теперь у меня есть ещё одна причина стереть их в пыль.

— Мраки, — позвал он, спокойным голосом — тем самым пугающим спокойствием, которое предшествует буре, когда небо затягивает тучами, а ветер затихает, чтобы через мгновение обрушить всю свою ярость на землю, — соберите армию. Мы идём на Элдору.

Он стоял посреди комнаты, чёрный на фоне синих огней, и в его глазах горел тот огонь, который когда-то сжигал его изнутри, но теперь этот огонь был другим — не разрушающим, а защищающим, не проклятым, а освящённым её любовью, её жертвой, её глупым, безрассудным поступком, который он не мог простить, но и не мог не понять. Потому что он знал — она сделала это ради него. Ради его души.

— Я иду за тобой, Солери, — сказал он, и в его голосе было обещание. — И горе тем, кто встанет на моём пути.

Он вышел из комнаты, и за ним, стелясь по полу, как тёмная река, потянулись Мраки — бесчисленные, безмолвные, готовые уничтожить всё, что посмеет тронуть их хозяина или его маленький свет.

А в темнице, за много миль от него, Солери сидела на соломе, прижимая колени к груди, и не знала, что он уже идёт. Не знала, что её глупость, её любовь, её желание спасти невинных привели к тому, что война, которой она так боялась, началась именно сейчас, именно из-за неё. И она не знала, что когда он придёт, мир уже никогда не будет прежним — ни для неё, ни для него, ни для всего королевства, которое посмело встать между ними.

* * *

Они пришли на второй день — я уже начала думать, что не придут вовсе, что Морвен побоялась смотреть мне в глаза, а Кассиану стало стыдно, но ошиблась, потому что шаги в коридоре всё же раздались: сначала цоканье каблуков по камню, потом тяжёлая, неуклюжая поступь мужских сапог, и наконец звон ключей, которые отпирали замок.

Я знала, кто это будет, ещё до того, как дверь открылась, и это знание не вызвало во мне ни страха, ни надежды — только глухую, тянущую усталость, которая появляется, когда слишком долго ждёшь того, что должно случиться, и уже не веришь, что это принесёт хоть какое-то облегчение.

Морвен вошла первой. Я посмотрела на неё без прежней робости, без той глупой, доверчивой улыбки, с которой когда-то встречала её в своих покоях, когда мы пили чай и болтали о пустяках. Её изумрудное платье, которое когда-то казалось мне таким изящным, таким королевским, теперь выглядело безвкусным — слишком ярким, слишком кричащим, как у женщины, которая пытается доказать всему миру, что она чего-то стоит.

За ней, нехотя, будто его вели на верёвке, плёлся Кассиан, и я заметила, как его красивое лицо — такое знакомое, такое близкое когда-то — исказилось от брезгливости, когда он оглядел камеру, в которой меня держали.

— Солери, — сказала Морвен, и я сразу заметила, что в её голосе исчезла та приторная, слащавая нотка, которой она всегда приправляла свои слова, когда мы были подругами — теперь там была только холодная, злая насмешка, которую она больше не считала нужным прятать. — Жива. А я думала, ты сбежала навсегда, чтобы не позорить свой род.

— Я сбежала, чтобы выжить, — ответила я, и мой голос прозвучал так спокойно, так безразлично, что я сама не узнала его — в нём не было ни страха, ни дрожи, ни той наивной доверчивости, с которой я когда-то встречала каждое её слово. — Но ты же знаешь, Морвен. Ты всегда знала.

Она усмехнулась, с таким злорадством, что у меня сжалось сердце, но я не отвела взгляд — я смотрела на неё, без ненависти, только со странной, почти пугающей пустотой, которая появляется, когда понимаешь, что человек, которого ты считала близким, на самом деле был врагом всё это время, и ты просто не хотела этого замечать, потому что правда была слишком горькой.

— Ты всегда была глупой, Солери, — сказала она, тише, почти ласково, но эта ласка была опаснее любой угрозы, потому что за ней чувствовалась такая древняя, такая въевшаяся злоба, что мне стало не по себе. — Всегда верила в любовь, в справедливость, в то, что добро победит зло. И что ты получила за свою веру? Темницу. Смертный приговор. А теперь ты ещё и привела к нашим границам это… это чудовище, которое хочет уничтожить нас всех.

— Чудовище? — я подняла бровь, и в моём голосе, неожиданно прозвучала ленивая, опасная нотка, которую я переняла у Деймена за эти месяцы, проведённые в Шиммерите — не специально, нет, просто она въелась в меня, как его тьма въелась в мою кожу, и теперь выходила наружу в самые неожиданные моменты. — Ты о себе, Морвен? Или о своём муже, который женился на тебе только потому, что боялся остаться без наследника и не нашёл никого лучше?

Кассиан дёрнулся, будто от пощёчины, и я увидела, как его красивое лицо побледнело, а кулаки сжались так, что костяшки пальцев побелели — он не привык, чтобы с ним говорили таким тоном, особенно та, кого он когда-то считал наивной, безответной дурочкой, готовой на всё ради его улыбки.

— Как ты смеешь, — прошипел он, с дрожью в голосе, от гнева, и унизительного страха, который он не мог скрыть, хотя старался изо всех сил. Я больше не слышала в нём той уверенности, с которой он когда-то стоял у трона и смотрел на меня сверху вниз, как на провинившуюся служанку. — Ты никто, Солери. Ты предательница, убийца, беглая преступница. Я мог бы казнить тебя прямо сейчас, и никто бы не сказал ни слова.

— Но не казнишь, — ответила я, спокойно. — Потому что боишься. Боишься его. Боишься, что он придёт за мной и уничтожит всех, кто посмеет тронуть меня. А он придёт, Кассиан. Я знаю это так же точно, как знаю, что солнце встаёт на востоке.

— Ты никогда не умела держать язык за зубами, — сказал он, с усталостью и тоской, и я почти поверила, будто ему жаль меня — почти, но не до конца, потому что слишком много слёз я пролила из-за него, и слишком поздно он решил показать свою человечность. — Нашего брака требовал мой отец. Мне нужен был наследник, а твой род — один из древнейших в королевстве. Я не любил тебя, Солери, никогда. Ты была просто… удобной партией.

— Я знаю, — в моём голосе не было боли, только спокойное, почти равнодушное принятие, которое приходит, когда понимаешь, что человек, которого ты когда-то считала смыслом своей жизни, на самом деле был просто ошибкой, которую нужно было пережить, чтобы двигаться дальше. — Я знала это даже тогда, когда мечтала о свадебном платье и о том, как мы будем жить долго и счастливо. Я была глупой, наивной девочкой, которая верила в сказки. Но теперь я выросла.

— В компании чудовища, — усмехнулась Морвен, и я заметила, как в её глазах мелькнуло что-то похожее на зависть, которую я когда-то принимала за дружескую заботу и которая на самом деле была её настоящим лицом всё это время. — Ты думаешь, он любит тебя? Он использует тебя, Солери. Ты для него игрушка. А когда ты перестанешь быть нужной, он выбросит тебя, как ненужную вещь.

Я посмотрела на неё, с такой жалостью, почти материнской, которая появляется, когда видишь, как кто-то мучает себя сам, не понимая этого. Морвен отшатнулась, будто от пощёчины, и в её глазах мелькнул страх, который она не успела спрятать.

— Ты не знаешь его, Морвен, — сказала я, с уверенностью человека, который перестал доказывать что-либо тем, кто не хочет слушать. — И ты не знаешь меня. Я не та наивная дурочка, которая верила каждому твоему слову и видела в каждой улыбке только добро. Я видела тьму — настоящую, древнюю, ту, что живёт в Шиммерите и в нём самом. И я видела свет — не тот, что блестит на коронах и в золотых канделябрах, а тот, что пробивается сквозь боль и отчаяние, когда человек, которого все называют чудовищем, гладит тебя по волосам и шепчет, что ты его единственная надежда. И я сделала свой выбор. И не жалею о нём.

— Твой выбор приведёт к войне, — отрезал Кассиан, с безысходностью. — Люди погибнут из-за тебя, Солери. Ты это понимаешь?

— Люди погибнут из-за вас, — ответила я, тише, но не менее твёрдо, потому что я устала оправдываться перед теми, кто никогда не хотел меня слышать. — Из-за вашей жадности, вашей злобы, вашей трусости. Вы хотели уничтожить Шиммерит, и вы получите то, что заслужили. Не я привела войну к вашим воротам — вы сами призвали её, когда решили, что чужой дом можно сжечь, потому что он вам не нравится.

Они замолчали, и в тишине, которая повисла между нами, я слышала только своё дыхание и биение своего сердца — ровное, спокойное, как у человека, который наконец-то перестал бороться с тем, что не может изменить, и принял то, что должно случиться.

— Уходите, — сказала я, с равнодушной просьбой, потому что я больше не хотела тратить на них свои силы. — У вас есть время, чтобы спастись. Он придёт скоро, и тогда будет поздно.

Морвен хотела сказать что-то ещё — я видела, как её губы открылись, как в глазах мелькнула та злая искра, которую я так хорошо знала, — но Кассиан схватил её за руку и потащил к выходу. Я смотрела, как они уходят, и думала о том, что когда-то эти люди были центром моей вселенной, ради них я готова была отдать всё, что у меня было, а теперь они казались мне такими мелкими, такими жалкими, такими ничтожными, что я даже не чувствовала ненависти — только странное, почти пугающее безразличие.

— Прощай, Солери, — сказал Кассиан, уже на пороге, и в его голосе я услышала что-то похожее на сожаление — может быть, искреннее, а может быть, просто страх перед тем, что он терял, но мне уже было всё равно.

— Прощай, Кассиан, — ответила я, с пустотой в голосе, которую не могли заполнить ни его запоздалые слова, ни её злые, бессильные улыбки.

Они ушли, дверь за ними закрылась, и я осталась одна, в темноте, в тишине, в ожидании того, кто должен был прийти за мной. Я не знала, сколько времени прошло, но знала одно: он придёт. Потому что он обещал, а он никогда не нарушал своих обещаний, даже тех, которые не произносил вслух, даже тех, которые я читала только в его глазах, когда он смотрел на меня в темноте и думал, что я сплю.