Пусть никто не смеет сказать, что я слаба. Я полна страха, а потому отважна. Я ранена, но тем сильнее.

МИРНЫЙ ДОГОВОР ПОДПИСАН ПОЛОЖЕН КОНЕЦ ДВЕНАДЦАТИЛЕТНЕЙ ВОЙНЕ МЕЖДУ ЛЛИРОМ И АРГАНТОМ

Сегодня утром официальными представителями правительств Ллира и Арганта был подписан мирный договор, положивший конец двенадцатилетней войне между государствами. Полный текст договора и его положения ещё не обнародованы; однако «Таймс Ллира» удалось эксклюзивно выяснить, что он включает восстановление границ по состоянию на 196 год, смягчение санкций и возобновление дипломатических отношений. Ллирийское правительство также согласовало выплату правительству Арганта суммы, размер которой не уточняется, для помощи в реконструкции пострадавших в ходе конфликта гражданских районов.

Этот договор последовал за неожиданными и тяжёлыми потерями ллирийской стороны в ходе недавнего столкновения, когда армия Ллира была вынуждена объявить о временном отступлении. До этого сражения при Четырёх Крестах (по-аргантски – Катр-Круа) военные лидеры Ллира демонстрировали уверенность, что заставило многих поверить в гарантированную и окончательную победу, возможно, даже в завершение войны в пользу Ллира.

Сокрушительное поражение – и последовавшее за ним перемирие – повергло нацию в шок. Долгое время считалось аксиомой, что армия Ллира превосходит аргантийскую, обладая бо́льшими запасами ресурсов и передовыми военными технологиями. Аргант же, напротив, часто полагался на нестандартные тактики: засады и скрытые атаки на линии снабжения.

Однако ни одна из этих тактик не применялась в битве при Четырёх Крестах. Армии Арганта и Ллира сошлись в открытом бою. До сих пор не было официальных заявлений о причинах поспешного и окончательного поражения Ллира; тем не менее в воздухе витают мрачные предположения. Слишком уж очевидное совпадение: битва при Четырёх Крестах произошла всего через день после внезапного трагического разрушения Музея Спящих Ллира.

Самые суеверные граждане Ллира говорят, что наша нация проиграла гораздо более важное сражение, чем война. Действительно, танки можно отремонтировать, а армейские ряды пополнить, но веру не восстановить так просто. Ллир, который выйдет из этой войны, будет уже, бесспорно, иным. Ещё предстоит увидеть, как именно наша нация восстановит своё самоощущение. Что станет новой основой характера нашей страны? Кто теперь будет нашими героями?

Светило солнце, и Эффи стояла на ступенях административного здания университета перед большой и неспокойной толпой. Репортёры, с блокнотами наготове и замершими над страницей ручками, занимали первый ряд. Она мельком увидела среди них Финистерре – его тёмные глаза тревожно блестели на худом лице.

Но она не задержала на нём взгляд. Вместо этого она осмотрела остальную толпу – мельтешащие головы студентов, профессоров, чиновников, министров – и нашла знакомые лица. Рия. Лото. Мэйзи. Престон. Они стояли чуть в стороне, и, когда Эффи встретилась взглядом с каждым из них, они улыбнулись.

Дольше всех она смотрела в глаза Престону. Его взгляд был спокоен, мягок и полон любви. Почти бессознательно Эффи подняла руку и сжала кольцо, висевшее на серебряной цепочке у неё на шее.

Слева от неё, у микрофона на возвышении, стоял декан Фогг, выглядевший, надо признать, слегка бунтарски. Эффи стало слегка не по себе. Но чтобы развеять эту тревогу, ей потребовалось лишь заглянуть за спину декана Фогга, к другой стороне помоста, и встретить взгляд Ангарад. Её глаза изумрудами сверкали в резком свете зимнего полуденного солнца.

Декан Фогг наклонился к микрофону и откашлялся. Толпа затихла.

– Благодарю всех за то, что пришли сюда, – сказал он. – Цель этого выступления – проинформировать университет и представителей прессы о грядущих переменах, которые ждут литературный колледж. Для этого мы пригласили Ангарад Мирддин.

Его представление было кратким, но Эффи не ожидала ничего большего. Уговорить его вообще выступить с публичным заявлением было непросто. Но как всегда, деньги смазали шестерёнки в голове декана Фогга.

– Благодарю, – сказала Ангарад, занимая место Фогга у микрофона. – И спасибо всем вам за то, что пришли. Меня зовут Ангарад Мирддин, и мой покойный муж – Эмрис Мирддин. Я – истинный автор прославленного романа «Ангарад».

Толпа поражённо охнула. У Эффи спёрло дыхание. Ангарад не показывала свою речь заранее, и Эффи пришлось признать, что её тоже поразила эта смелость. И всё же одновременно она испытала трепет гордости. Ангарад не опустила взгляд. Голос её не дрожал.

– Я решила устроить своё первое публичное появление сегодня потому, что завтра в «Таймс Ллира» выйдет научная работа двух студентов университета, Эффи Сэйр и Престона Элори, которая окончательно доказывает моё авторство.

Ангарад сделала паузу, и толпа вновь взволнованно зашумела. Ручки репортёров помчались по страницам. Защёлкали, засверкали фотоаппараты, от чего у Эффи на мгновение потемнело в глазах. Когда зрение вернулось, Ангарад продолжала:

– Моя глубочайшая и самая искренняя благодарность – миз Сэйр и мистеру Элори, – сказала она. – Они – блестящие, прогрессивные учёные и смелые люди. Они вернули мне голос после многих лет изоляции и молчания. И я буду продолжать говорить, рассказывать свою историю, чтобы убедиться, что моё имя не будет забыто.

Толпа снова заволновалась, понеслись шёпотки и охи. В животе у Эффи ёкнуло от нервозности. Но выражение лица Ангарад было спокойным, почти безмятежным. Она чуть перевела взгляд, чтобы встретиться глазами с Эффи. И та, хотя сердце у неё билось часто и неровно, кивнула ей в ответ.

– Беда в том, – продолжила Ангарад, – что я далеко не единственная женщина, у которой отняли труды, которую заставили замолчать. Я одна получила возмещение за утраченное, но этого мало. Есть очень много других женщин – память о них утрачена, могилы заброшены, наследие брошено и погублено. И это будет повторяться снова и снова, пока мы не предпримем что-нибудь. А потому я завещаю своё наследство университету. – Ангарад гордо подняла голову. – Эти средства пойдут на учреждение программы в литературном колледже, посвящённой изучению творчества женщин-писательниц и созданию научных работ по этой теме. Этот грант отныне будет именоваться Фондом памяти Антонии Ардор, и первая работа, которую он издаст, – статья Эффи Сэйр под названием «Этика амануенсиса».

Толпа загудела – засверкали фотоаппараты, заскрипели ручки – но Эффи словно парила над этим зрелищем и шумом. Они оставались где-то вдали, пока она смотрела на Ангарад – такую сильную, уверенную, гордую. С короткой стрижкой, в стильной одежде, она была так непохожа на ту женщину, которую Эффи впервые встретила в Хирайте много месяцев назад – с неукротимой гривой седых волос, босоногую, в мятой белой ночной сорочке, с дикой, слегка нереальной красотой. Она была существом прямо из сказки, не от мира сего, вне времени.

И всё же… даже сейчас она казалась не просто смертной. Она будто источала странное, едва уловимое сияние. Казалось, что она, будто tylwyth ynys, может мигнуть и растаять в воздухе. Ничто мирское не могло по-настоящему коснуться её; она была сильнее этого. Она была вне времени.

– Народ Ллира напуган, – сказала Ангарад. – Наша армия потерпела поражение, а Спящие преданы водяным могилам. Сегодня утром «Таймс Ллира» опубликовала статью, в которой спрашивается, как мы станем определять себя теперь, когда потеряли многое из того, что, как мы верили, делает нас теми, кто мы есть. Там спрашивается, кто теперь наши новые герои. Я говорю вам: вот они, наши новые герои. Эти молодые студенты, достаточно умные, чтобы задавать вопросы, достаточно храбрые, чтобы отправляться в тёмные уголки мира за ответами, и достаточно сильные, чтобы выжить, когда основа всего, что они знали, рушится у них под ногами. Эффи Сэйр и Престон Элори. За всех, кто был до, за всех, кто придёт после.

Той ночью воздух был таким прозрачным и морозным, что небо словно бурлило звёздами. Они набросили серебристый покров на Каэр-Исель, очертив всё вокруг эфирным, неземным светом. И всё же в задней комнате одного из старейших и любимейших пабов города было тепло и уютно, а свет масляных ламп струился жидким золотом.

Ангарад сидела во главе стола, а остальные места заняли Эффи, Престон, Рия, Мэйзи и Лото. Тарелки уже почти опустели, стаканы – наполовину. Всех охватила приятная вялость, приглушив некогда громкие голова, уняв смех, и Эффи уложила голову на плечо Престону.

– Устала? – спросил тот. – Хочешь домой?

– Нет, – ответила она. – Ещё нет. Пока не хочу.

В это время Рия глазела на кольцо Эффи с равными долями восторга и ярости.

– Поверить не могу, что ты тут же мне не рассказала, – сказала она. – Или что, предполагалось, что я узнаю из приглашения на свадьбу? Нет, и свадьба должна быть что надо!

– Ну, знаешь, дел было много, – ответила Эффи.

– Никаких оправданий. – Рия сурово покачала головой. – И никаких возражений, когда дойдёт до платьев, цветов и тортов. Ты заслуживаешь роскоши.

– Как скажешь, – ответила Эффи, но улыбнулась. Рия вернула ей кольцо, и Эффи вновь надела тонкую серебряную цепочку на шею. Кольцо улеглось на груди знакомой, приятной тяжестью. Совсем рядом от сердца.

– И никаких возражений, когда дойдёт до мальчишника, – заговорил Лото, который, кажется, перебрал. Он обвиняюще ткнул пальцем в Престона. – Хотя бы повеселишься со мной.

– Давай потом обсудим, – поспешно ответил Престон, и Мэйзи закатила глаза, но Эффи заметила, что Рия борется со смехом.

Эффи посмотрела на Ангарад. Во время ужина она притихла, но не выглядела грустной. Кажется, она просто радовалась, глядя, как они беседуют, смеются и едят, как пьют больше чем нужно и не спят, когда уже пора. Она опустила голову на руки, положив локти на стол. Эффи подняла голову с плеча Престона и придвинула стул ближе к Ангарад.

– Всё хорошо? – тихо спросила она.

– Да, – ответила Ангарад. – Более чем. Я счастлива. Просто надеюсь, что ты тоже.

В этот момент легко было сказать «да». Но Эффи знала, что так будет не всегда. Ей понадобится та или иная таблетка. Она услышит сладкоголосый зов беспамятного, безмятежного сна. Потребуются книги и сказки, чтобы возвести вокруг себя дамбу, удерживающую натиск злобного прилива.

И понадобится рука, голос, обещание – что-то извне, что вытащит её из тьмы. Это, пожалуй, понадобится больше всего. Но эту правду принять было тяжелее всего. Отпускать было тяжело. Но ещё тяжелее – держаться. Протягивать руку. Нуждаться.

– Да, – наконец сказала Эффи. – Я счастлива. Прямо сейчас. Наверное, мне больше нечего желать. Наверное, этого достаточно.

Рука Эффи лежала на столе – её четырёхпалая рука, всегда казавшаяся ей такой уродливой, такой отвратительной. Но в этом свете – и, возможно, под влиянием выпитого вина – она не выглядела столь уж отталкивающей. Она казалась… почти обычной. Едва ли заслуживающей упоминания.

«Если сумеешь научиться любить, то, что отталкивает тебя, то, что тебя пугает, сможешь снова танцевать на берегу и играть в волнах, как в детстве. Друг океан или враг? Неважно. Он просто есть. И ты тоже».

Ангарад накрыла своей рукой руку Эффи.

Вернувшись в общежитие, Эффи устало помахала на прощание Рии и Мэйзи и ушла с Престоном в свою комнату. Их общая усталость делала воздух тяжёлым, почти зыбким, а движения – неуклюжими и вялыми. Престон скинул пальто, сбросил ботинки и сел на край кровати. Эффи рухнула на стул у письменного стола.

– Было хорошо, правда? – спросил Престон. – Как ты себя чувствуешь?

– Радостно, – ответила Эффи. – Радостно от всего. Хорошая еда и хорошая компания – чего ещё можно желать, в самом деле? Правда, я устала.

Престон помолчал. У него дёрнулся кадык.

– Так устала, что уснёшь?

– Надеюсь, – сказала она, пряча улыбку.

Пока Престон раздевался и укладывался, Эффи повернулась к столу. «Письма и дневники» лежали раскрытыми на отмеченной странице. Её охватило нетерпение – но странное нетерпение, тесно сплетённое с печалью. Эффи начала листать книгу, пока не добралась до самой последней страницы.

«1-й день весны, 93 год от Н.

Дорогая моя Клементина!

Давно я тебе не писала, но всю зиму мне нездоровилось – врачи говорят, что это не тот недуг, что свёл в могилу мою мать и деда и мучил отца, а расстройство нервов, и сухой, раздражающий воздух здешних мест не способствовал их успокоению.

Ты, без сомнения, видела шумиху, поднявшуюся после публикации «Каменного сада», и знаешь, что поговаривают, будто отец упокоится среди Спящих Ллира, когда пробьёт его смертный час. Разве не забавно, с каким рвением все теперь толкуют о его смерти? Что даже сам отец ожидает, когда придёт конец его смертной оболочке, чтобы сбросить её, как ветхий плащ, и вселиться в сосуд, созданный для вечности? В статую, что никогда не треснет, маргаритку, что никогда не увянет. Он станет величественнее в смерти, чем был при жизни. Жизнь, в конце концов, мимолётна, а смерть вечна.

А ты, моя дорогая Клементина, как твои дела? Здорова ли ты? Как твоё маленькое племя – три твоих милых дочурки? Твой супруг, лорд Милтон, процветают ли его поля? Буду так рада получить от тебя весточку.

Совсем недавно я начала видеть удивительные сны, видения из которых преследуют меня даже в часы бодрствования. Сны эти не неприятны – вовсе нет. В этих грёзах я «просыпаюсь» внутри стеклянного гроба. Это может показаться ужасным, но сердце моё и ум свободны от страха.

Когда я открываю глаза, стекло разлетается и исчезает. Я встаю. Я нахожусь в величественном зале, среди статуй, и чувствую на губах солёный привкус морской воды. Статуй же не счесть. Я помню лишь несколько, оставивших во мне особый след: король, ссутулившийся на троне; русалка, устроившаяся на скале; дева с ракушками в волосах. Все они выполнены с такой безупречной точностью, что кажутся скорее живыми существами, заколдованных, бессмертных и неподвижных, чем предметами из камня.

Я иду по залам и вижу другие статуи. Окна там огромные, застеклённые, сквозь них видны переливы зелёных морских вод. Это затонувший дворец, забытый под волнами. С каждым сном я продвигаюсь дальше, исследуя всё больше уголков этого таинственного места. Я уже нашла библиотеку, полную промокших книг, и оранжерею, где растут изысканные белые цветы.

Должна признаться, я потрясена, что моё собственное воображение способно создать такой обширный и детальный мир! Теперь я каждую ночь жду сна, предвкушая возможность увидеть больше граней этого места, созданного моим разумом. Любимец мой среди всех статуй – рыцарь в доспехах, коленопреклонённый, держащий единственную розу. От него исходит ощущение благородства, жертвенности и любви. Это герой, который спасёт деву в башне и поклянётся ей в непоколебимой преданности. Он срежет тернии, опутавшие её; он разбудит её от вечного сна поцелуем.

Я начала находить великое утешение в этих снах, Клементина. В мире бодрствующих я не знала такой любви, но могу предаваться ей теперь; я могу в ней утопать. Не такую жизнь я желала себе, когда мы были девочками, смеялись и плели венки из маргариток – я никогда не представляла, что в двадцать восемь лет буду старой девой, не имея за душой ничего, кроме вклада в работу отца, вклада, который никогда не будет признан.

И всё же… я могу грезить. Это сила, которую ни один мужчина, ни одна смертная сила не может у меня отнять. Недуг разъедает моё тело, но разум остаётся нетронутым.

Так что вот я, в чём-то всё та же девчонка, что много лет назад, надеющаяся, верящая. Сейчас я чувствую себя вполне хорошо. Когда я закрываю глаза, я вижу этот величественный дворец, эти таинственные статуи, полные добродетели, сильных чувств… любви. Их красота окружает меня.

Сейчас мне мирно и хорошо.

С искренней любовью,

А. А.»

Это была самая последняя страница. Маленькая сноска указывала, что Антония Ардор скончалась во сне вскоре после написания этого письма. Эффи провела пальцем по её инициалам, А. А., словно надеясь ощутить частицу её покоя, её любви.

Но голос Престона вывел её из задумчивости.

– Эффи, – сказал он, – иди в постель.

И, бросив последний взгляд на книгу, она легла.