И волны, бурею кипя, укрыли тело короля В солёной бездне, и прилив к костям его, рыча, приник, И царь стал мал, и царь стал прост, Не больше, чем последний раб. Умолкли песни, […] пропал, Осталась только дочь Дахут, В пучине Моря [sic], вся в тоске о неоплаканной любви. Любовь ей песнь, и нет конца.

Сегодня у Престона было назначено три встречи, а может, и четыре, если успеет.

Первая – с окулистом для замены очков. Какой смысл бродить по городу полуслепым. За час ему подобрали новые очки, и, когда Престон надел их, мир вновь стал чётким и ярким, со всеми деталями. Пришлось поморгать, чтобы глаза привыкли. За время, минувшее с тех пор, как он разрушил свой мир грёз, он почти привык видеть только размытые тени и цвета.

Но не только вернувшееся к нему зрение делало город каким-то иным. Каэр-Исель в самом деле изменился – что-то можно было ощутить пятью чувствами, а что-то – только шестым. Тяжкая, полная страха тишина, нависшая над городом, начала рассеиваться. Люди беседовали, гуляя по улицам. Поднимали взгляды от земли. Снег таял на тротуарах, сосульки капали с козырьков. В лавочках на углу снова продавали цветы. Гипсофилу и зимние камелии. Как-то раз Престон даже заметил букет маргариток – неизвестно откуда, ведь для них был не сезон.

ЛЛИРИЙСКОЕ НАСТУПЛЕНИЕ ЗАХЛЕБНУЛОСЬ -

БОЕВОЙ ДУХ ПЕХОТЫ ПОДОРВАН

НОВОСТИ О РАЗРУШЕНИИ МУЗЕЯ СПЯЩИХ ДОСТИГЛИ ФРОНТА

НЕОЖИДАННО КРУПНЫЕ ПОТЕРИ ПРИВЕЛИ

К ВОЗОБНОВЛЕНИЮ ПЕРЕГОВОРОВ О ПРЕКРАЩЕНИИ ОГНЯ

Престон вздохнул, и вместе с воздухом набрал в грудь чего-то вроде надежды. Словно рассеялось какое-то заклинание. Словно целый город пробудился от глубокого беспокойного сна.

Следующая встреча была с ювелиром. Престон уже созванивался с ним: он знал, что хочет, и желаемое уже ждало его в бархатной коробочке. Он заплатил и, выйдя из магазина, открыл защёлку и посмотрел, что внутри. Цепочка блестела на полуденном солнце, как серебряная жила.

Престон убрал коробочку в карман и пошёл дальше. Он направился в «Дремлющего поэта», где снова предлагали полное меню со сладкими напитками и совсем уж приторными булочками. Но он заказал себе чёрный кофе, как всегда, и сел за столик у окна. Престон как раз доставал из пачки сигарету, когда дверь распахнулась и внутрь ворвался Лото.

– Прости, опоздал. – Он устало плюхнулся на стул напротив. – Профессор Дамлет пользуется возможностью пилить меня на полную.

– Надеюсь, на этот раз ты ничего не ляпнул ему в ответ.

– Нет. Стоял тихо, как мышка, и смиренно, как монашка.

Престон одарил его скептическим взглядом.

– Да правда! Ты бы видел. Ты бы впечатлился. Ну в любом случае Дамлету хватило, потому что он сказал, что не завалит меня, если я напишу ему автореферат к следующей неделе. – Он без спроса стащил у Престона сигарету, закурил, глубоко затянулся и удовлетворённо вздохнул. – Так что, как по мне, вполне себе повод отпраздновать.

Престон тоже взял сигарету, но не стал закуривать.

– Рад за тебя. Но это значит, что всё-таки придётся сесть за работу.

– Знаю. Да и отец вряд ли успокоится. – Лото выдохнул дым. – Но всё это мелочи, да? В глобальном смысле.

Лото не пустили в палату к Эффи, но он много часов просидел в коридоре, только чтобы проводить Престона, когда тот соберётся домой. Чтобы тому было проще без очков.

– Ну, не вопрос жизни и смерти, конечно, но всё равно это важно, – сказал Престон и закурил. – В конце концов, а что неважно?

Они оба помолчали, над головами вился сигаретный дым. Потом Лото тихо произнёс:

– Как-то всё теперь странно. Пишу работу по ллирийской литературе, а она вся просто провалилась в бездну. Но ты, наверное, понимаешь меня. После Мирддина…

Университет не сделал никаких официальных заявлений, как и литературный департамент министерства культуры, как и правительство. А Престону уже не хватало высокомерия считать, что он знает правду. Он знал только одно: всё кончено. Он давно уже не слышал колокола. А когда всё-таки засыпал, то спал крепко и без снов.

Когда встреча с Лото подошла к концу, до вечера ещё оставалось несколько часов. Хватало времени на четвёртое дело. Он попрощался с другом (заставив его пообещать, что тот направится прямиком в библиотеку, чтобы сесть за работу) и пошёл прочь от кафе, прочь от университета, на пирс, выходящий на озеро Бала.

Толстый слой льда, сковавшего озеро, растаял. Без него вода была удивительно прозрачной, скорее, голубой, чем зелёной, и облака на небе отражались в ней, как в зеркале. Сунув руки в карманы, Престон дошёл до самого края пирса – не чтобы рассмотреть озеро, а чтобы поглядеть с этой точки на руины Музея Спящих.

За три квартала до музея улицу перегородили металлическими заборами и бесконечными жёлтыми лентами. Вдоль ограждения, будто пограничники, выстроились десятки полицейских с бесстрастными лицами. Престон не смог бы подойти ближе, чтобы всё рассмотреть, да и мысль о том, что, если не повезёт, его может узнать Сомервелл, не радовала.

Но когда Престон дошёл до конца пирса, он обнаружил, что не ему одному пришла в голову эта идея. Чётко вырисовываясь на фоне заката, сложив руки на груди и навалившись на парапет, там стоял мастер Госсе.

Наставник выглядел крайне скверно. Волосы и усы растрепались, левый глаз заплыл фиолетовым синяком. Голова была кое-как забинтована, сквозь бинт проступали тёмные пятна засохшей крови. Похоже было, что из Музея Спящих он еле успел выбраться.

– Элори, – сипло сказал Госсе.

– Госсе, – ответил Престон, чуть кивнув.

– Вам не следовало сюда приходить.

– А где мне следовало бы находиться?

– Во сне. В грёзах.

Престон посмотрел через озеро – не на Музей Спящих, пока нет, а на далёкие горы, чёрные пики, выделяющиеся на фоне серого неба.

– Что это значило для вас? – спросил он. – Просто мечта о власти, о бесконечных знаниях? Или что-то большее?

– Что может быть больше бесконечных знаний?

– Мир. Безопасность. Любовь.

Госсе вздохнул.

– Какой же вы всё-таки размазня.

– Наверное.

Вода была удивительно неподвижна. Не было ни малейшей ряби. Единственную иллюзию движения создавало отражение облаков, которые плыли по поверхности белыми комками. Идеальное подобие неспокойного неба.

– Ну и что дальше? – с горечью и печалью спросил Госсе. – Вы всё испортили. Стёрли своим бесцеремонным пером всю позолоту с наших древнейших мифов, с наших героев. Что теперь думать людям, когда Спящих не стало? Как им дальше верить в волшебство, если оно оказалось настоящим, но неспособным защитить их? Когда всё в конце концов рухнуло по вашей указке? Конечно, никто не знает, что это были вы. Все сочтут это странной случайностью, колдовством, терактом. Никто не узнает, что просто один мальчик сделал это ради одной девочки.

Престон ждал, что слова мастера Госсе разозлят его. Вместо этого он почувствовал жалость. Острый укол скорби.

– Не только Аньюрин Сказитель лишился позолоты, – сказал Престон. – Раньше я восхищался вами. Вы были готовы идти до конца во имя истины, даже если это означало уничтожить наследие Мирддина. Но за этим не оказалось никаких принципов. Только ваша жажда славы, признания, власти. – Он покачал головой. – Вы не настоящий учёный. И никогда не были.

– Да что вы говорите, а вы-то учёный? Нет, Элори – вы просто неблагодарный, самовлюблённый щенок из Арганта, которого я милосердно взял под крыло. Без меня вы бы остались ничем.

– Но именно я сотворил во снах ваш драгоценный дворец. Именно я слышал колокола.

– Какие колокола? – вскинулся Госсе.

– Да неважно.

Наконец Престон слегка развернулся, чтобы посмотреть на руины Музея Спящих. Его поразило, как мало от него осталось. Просто скелет строения, леса – как обнажённая грудная клетка, а вокруг – кладбище битого жёлтого камня. Издалека было не разобрать, осталось ли что-нибудь: гробы Спящих, имитация их нетленных тел? Но казалось невозможным, чтобы они уцелели. Когда, стоя в подводном дворце, Престон пожелал закончить эту историю, он не хотел ни эпилога, ни постскриптума, ни продолжения. Чистая страница, на которой можно начать новую сказку.

– Вы же не настолько глупы, чтобы решить, будто люди перестанут верить – что бы вы ни делали, – сказал Госсе. – Просто потому, что какое-то здание рухнуло… Мифы и легенды не разрушить, как камень. Если бы всё было так просто.

– Конечно, нет. «Король может тысячу лет править из замка в облаках». В этом суть веры – убеждённости в том, что нельзя ни увидеть, ни потрогать. Но этого хватит, чтобы слегка поколебать эту веру. Хватит, чтобы кто-нибудь засомневался. Настоящее волшебство никогда не было в самих людях. Только в их историях.

– Вы заберёте у людей то единственное, на чём держались многие. Что помогало им продержаться ещё один день. Все эти южане в убогих, пропахших рыбой лачугах, которые тянут полупустые сети и молятся по ночам своим святым… им Аньюрин и Мирддин нужны больше, чем зазнайкам из университета.

– Тогда они найдут, во что поверить, – ответил Престон, пожимая плечами. – Что-нибудь, что не оправдывает авианалёты и закрытые границы.

– Так это всё-таки тонкая диверсия аргантийского шпиона.

Престон с отвращением посмотрел на него.

– Госсе, это ниже вашего достоинства.

Тот невозмутимо посмотрел на него в ответ. Помолчал, глядя прямо в глаза.

– Вы в самом деле хотите именно этого? – наконец спросил он. – Вы же и ллириец тоже. Я этого не забыл. Что бы сказала ваша мать?

– Придётся спросить её, когда будет подписано перемирие и я смогу свободно пересечь границу.

К удивлению Престона, Госсе усмехнулся:

– Замечательно. Вы превосходите меня на каждом шагу.

– Это же мечта каждого учителя? Чтобы ученики однажды превзошли их?

– Кажется, то же самое говорят об отцах и детях, – ответил Госсе. – До свидания, Элори.

И он развернулся, чтобы уйти. Престон проводил его взглядом, пока его фигура не исчезла вдали. Но в этот момент сквозь полотно облаков пробился луч света, удивительно яркий для вечернего времени, и позолотил спину уходящего Госсе.

Престон стоял на пирсе, пока не стемнело. С тихим гулом зажглись уличные фонари. Чайки носились над руинами Музея Спящих, время от времени садясь на длинные обломки и вновь взлетая, ныряя и кружась в воздухе. Престон вспоминал Солтни и Хирайт, утёсы, выходящие на бурлящие, предательские воды внизу.

Когда Престон вновь открыл глаза, их щипало. Он приподнял очки и вытер слёзы, набежавшие на ресницы. Он теперь так легко плакал.

Он всмотрелся в поверхность воды, – может, получится разглядеть дворец Нейрина – и так увлёкся этим, что не услышал шаги. Обернулся, только когда его похлопали по плечу.

Перед ним миражом на туманном горизонте стояла Эффи. Она была одета в нежно-голубое шерстяное пальто, волосы расчесала и завязала белой лентой. Престон сперва решил, что снова оказался в грёзах; она была его несбыточной мечтой, его замком в облаках.

Но потом он протянул руку и коснулся её – осязаемой и реальной.

– Эффи, что ты здесь делаешь? – охнул он.

– Доктор Куинбёрн выписал меня утром, – ответила она. – Хотела сделать тебе сюрприз.

На её щёки вернулся цвет – морозный румянец. Глаза сияли зелёным пламенем. Престон подошёл, взял её за руки.

– Откуда ты узнала, где меня искать?

– Подумала, тебе захочется взглянуть. – Она бросила взгляд через озеро на далёкие руины, над которыми так и мелькали птицы. – Наверное, мне тоже хотелось.

– Всего этого больше нет. – У Престона сдавило горло. – Спящих, их магии – если верить в неё… Всё разрушено.

Эффи помолчала, не сводя глаз с разрушенного здания.

– В ллирийском есть одно понятие… Не знаю, слышал ли ты его. Южане произносят его как tylwyth ynys. Остров фейри. Оно означает этот мираж, который бывает, когда смотришь на море туманным утром, а солнце падает сквозь облака определённым образом. Тогда на горизонте порой появляется остров, встающий среди волн. Но это просто световой эффект. По крайней мере, так говорят учёные. У вас в Арганте есть для этого название?

– Остров фейри, – повторил Престон. – Кажется, нет. Но есть другая история. О затонувшем городе, который однажды может подняться вновь. Как-нибудь расскажу, если захочешь.

– Было бы здорово. – Эффи наконец отвела глаза от озера, вскинула взгляд из-под ресниц на Престона. – Но суть в том, что остров фейри нереален, а значит, ничто земное не в силах его разрушить. Это сказка, которая будет жить вечно. Как воспоминание, которое никогда не забудется.

– Вот бы всегда было так просто отличить вымысел от реальности, – сказал Престон.

На губах Эффи дрогнула улыбка.

– Ну, в том и проблема. Люди слишком держатся за свои грёзы.

По её словам, она ничего не запомнила из подземного дворца. Может быть, для неё там не было ничего реального; может, та версия Эффи существовала только в воображении Престона. Он вообразил её в своём мире, чтобы спасти. И в конце концов, может быть, лучше ей и не знать. Такую грёзу Престону было бы куда легче забыть.

Он сильнее сжал её пальцы, чувствуя нервную дрожь.

– Можно спросить?

– Да. – Она нахмурилась. – Конечно. Что такое? Что случилось?

– Всё хорошо, – ответил он и чуть не рассмеялся, когда нервозность взорвалась всплеском адреналина. – Не смотри на меня так. Просто…

Не выпуская пальцев Эффи, он опустился на колени. Другой рукой он достал из кармана коробочку. Повозился с замочком. Внутри на бархатной подушечке в последних лучах солнца блестело кольцо его мамы.

– Ой, – охнула Эффи. – Ой…

– Эффи, – тихо позвал он, – ты выйдешь за меня?

Она застыла; Престон почувствовал, как сжались, замерли её пальцы. Глаза влажно заблестели.

– Ты… ты правда этого хочешь? – прошептала она. – Ты же знаешь, я не… я даже надеть его не смогу. – В голосе её прозвучало внезапное отчаяние, и у Престона сжалось сердце.

– Правда хочу, Эффи. Больше всего на свете. И смотри… – Он на минутку выпустил её руку и достал из второго кармана другую коробочку, которую приобрёл сегодня. – Ты можешь.

Внутри лежала простая серебряная цепочка, и Престон поднял обе коробочки, надеясь, что Эффи поймёт. Она пробежалась по ним озадаченным взглядом, горло у неё дрогнуло.

Потом она посмотрела ему в глаза – её были цвета зелёных огней из его царства грёз. Он вообразил Эффи, потому что не выжил бы без неё. Ни в этом мире, ни в любом другом.

Наконец она медленно-медленно кивнула.

– Да, – сказала она с дрожащим вздохом. – Да. Я выйду за тебя.

Престон поднялся на ноги и заключил Эффи в объятия. Он целовал её, а поднявшийся ветер вплетал ей в волосы соль и воду. Он целовал её под крики чаек и бакланов, под песнь моря, звучащую в венах Престона и Эффи общим воспоминанием о первой встрече на тех утёсах, о первом поцелуе в том тонущем особняке на краю света.

Но Престон не слышал колоколов, как в Хирайте. Он слышал только твёрдый стук собственного сердца, и с каждым ударом думал: «Я люблю тебя. Я люблю тебя. Я люблю тебя».