Мой спаситель оказался на самом деле тюремщиком. Прозрев, я сбилась с пути и потерялась во тьме. Нет мрака гуще того, что наступает, когда гаснет свет любви.

ПО МЕРЕ ОБОСТРЕНИЯ ВОЙНЫ С АРГАНТОМ

ЛЛИРИЙСКОЕ ПРАВИТЕЛЬСТВО ВВОДИТ ОГРАНИЧЕНИЯ

НА КУЛЬТУРНУЮ ДЕЯТЕЛЬНОСТЬ

На прошлой неделе, когда ллирийская армия начала новое наступление с целью прорыва границы с Аргантом, Министерство обороны и Министерство культуры выпустили совместное заявление об общенациональных ограничениях на все виды деятельности, которые могут быть расценены как подрывные. Сюда входит запрет на ряд публикаций, в том числе на запланированную данным изданием разоблачительную статью об Эмрисе Мирддине.

В начале зимы двое студентов университета Каэр-Иселя обратились в редакцию с документами, которые, по их утверждению, доказывают, что Эмрис Мирддин не является автором знакового романа «Ангарад» и, возможно, других приписываемых ему работ. Редколлегия тщательно изучила материалы и изначально планировала опубликовать выводы до конца года; однако новая правительственная мера отложила выход статьи на неопределённый срок.

Эмрис Мирддин – седьмой Спящий Ллира, помещённый в музей после своей кончины в прошлом году. Его прославление широко рассматривалось как благо для военных действий Ллира: оно подняло боевой дух армии и – если верить правительству и наиболее суеверным гражданам – даровало Ллиру магическую защиту.

Но недавний скандал бросил тень на нацию, предположительно ослабив эту защиту и подорвав моральный дух в момент, когда, согласно заявлению министерств, «страна не может себе этого позволить». Редакция запросила комментарий у министра культуры Стюарта Скёркло.

«Для Ллира настала пора объединиться ради общей цели, – заявил министр Скёркло. – Крайне важно завершить эту войну как можно скорее, с минимальными потерями для обеих сторон. Временный запрет на подрывную деятельность призван снизить издержки затяжного конфликта. В самом деле, чем быстрее Аргант капитулирует, тем скорее будут восстановлены все гражданские свободы».

На вопрос о том, нацелено ли заявление конкретно на прессу, министр Скёркло ответил: «Естественно, некоторые культурные институты пострадают от этих ограничений сильнее прочих. Наше министерство понимает и признаёт, что газеты примут основной удар. Однако мы просим вас потерпеть ради своих сограждан и молиться о скором окончании войны».

«Таймс» и другие издания – не единственные организации, вынужденные срочно адаптироваться. В университете Каэр-Иселя отменён ряд занятий, признанных «наносящими ущерб духу национального единства»; другие курсы пересмотрены для обеспечения «соответствия новым ограничениям и непоколебимой преданности правительству и военным усилиям». «Таймс» запросила комментарий у декана университета Квинси Фогга, но не получила ответа.

Прочие меры, введённые в университете, включают запрет на переписку: комендантам общежитий предписано не принимать почту с пометкой «Аргант» и отклонять любую корреспонденцию из вражеского государства. «Таймс» пообщалась со студентом Домиником Байроном Саути II, сыном 8-го барона Марджетсона. По словам студента, эти меры «давно назрели».

«Университет культивировал чрезмерно снисходительную среду, где среди студентов размножались подрывные настроения, – заявил Саути. – Будем надеяться, что с этими ограничениями предательские элементы умолкнут».

Прошло две недели с тех пор, как над головой пролетели первые самолёты. С тех пор в небе почти непрерывно ревели реактивные двигатели, подобно надвигающейся грозе. И всё же на земле весь Каэр-Исель окутала пугающая тишина.

Эффи больше всего мучали мелкие детали. То, что в магазинчике на углу перестали продавать цветы, убрали зимние камелии, будто восхищение красотой стало крамолой. То, что меню в «Дремлющем поэте» сократилось до чёрного чая, чёрного кофе и пресных булочек. То, что курилки в кампусе опустели: там, где толпились на перерывах студенты, тротуар теперь был серым и безлюдным.

Почти треть университетских занятий отменили, включая те, где Престон ассистировал Госсе.

– Наверное, к лучшему, – сказал Престон, стряхивая пепел с сигареты. – Теперь Саути с дружочками до меня не доберутся.

Но Эффи не пропустила лёгкую дрожь в его голосе.

Её занятия не отменили, но она не знала, изменили ли программу. Она не появлялась на лекциях профессора Тинмью почти три недели.

Она не планировала бросать учёбу. Но с каждым днём страх рос. Пугало всё – даже короткий путь от двери аудитории до стула. Её воображение рисовало тысячу катастроф: она запнётся, над ней будут смеяться, тыкать карандашами – картинки из начальной школы. Некоторые страхи были рациональнее других; Эффи просто не различала их. Снова – снова – грань между страхом и реальностью расплывалась.

Престон не знал, что она прогуливает. Каждое утро они прощались, и Эффи шла в сторону здания литературного колледжа, пока не скрывалась из виду. Затем она тайком пробиралась обратно в общежитие, залезала в постель, накрывалась с головой и открывала под одеялом книгу Антонии Ардор.

Теперь только это удерживало её внимание в мире яви. Да, она стала одержима текстом Антонии, как некогда – творчеством Мирддина.

«1-й день весны, 81 год от Н.

Дорогая моя Клементина!

Знаю, прошло немало времени с моего последнего письма, но то не от недостатка новостей или нехватки любви к тебе, давнейшей и дражайшей моей подруге. Лишь мои собственные изъяны мешали мне взяться за перо. Но ныне я чувствую, будто наконец выхожу из густого, изнуряющего тумана, и пелена скорби рассеивается.

Конечно, я всё ещё скорблю о матушке. Никакое время само по себе не изгладит горя; но душа моя окрепла за прошедшие месяцы, обретя силы вынести это горе. Зацвели первые весенние цветы – те лиловые гиацинты, что мы некогда собирали в корзинки, – и я чувствую, будто почти совсем переродилась.

Пишу тебе сегодня, в первый день весны, ибо знаю: начался свадебный сезон. Помню, как мы строили планы, с каким нетерпением ждали этого момента, воображая цвета наших платьев и причёски с лентами в волосах! Мы разучивали танцевальные па и мечтали о супругах – мужчинах из грёз, что посватаются к нам.

И вот теперь я в плачевном положении: вынуждена отречься от этих грёз.

Не по доброй воле пришла я к этому, не с лёгким сердцем. Смерть матери сломила отца, и за последние месяцы он стал человеком тревожным и подозрительным. Его терзает ужас, что и меня отнимут у него – последнего его родного человека, единственную дочь. Понимаю: лишь наша близость помогла ему пережить горе; он спит спокойно, лишь когда я рядом. Потому, говорит он, не может даже помыслить о моём уходе.

Дорогая Клементина, я плакала об этом и – тайно, в глубине души – даже гневалась. Я устала от собственной скорби, а от отцовской – и того пуще. Не желаю становиться старой девой, запертой в усадьбе с ним одним. Лишь надеюсь, что в будущем году, когда вновь настанет свадебный сезон и зацветут лиловые гиацинты, он изгонит духа, что вселился в него, этот зловещий призрак невроза и страха.

И искренне желаю, чтобы твои собственные мечты сбылись.

С искренней любовью,

А. А.»

«7-й день весны, 81 год от Н.

Дорогая моя Клементина!

От всей души благодарю тебя за быстрый и благосклонный ответ. Как я и надеялась, ты по-прежнему понимаешь все потаённые движения моей души лучше всех на свете.

То же совершенно невозможно утверждать о моём отце, нрав которого становится всё круче изо дня в день, от часа к часу. Лишь вчера вечером собралась я пройтись по парку, чтобы насладиться первым теплом, но не успела и обуться для прогулки, как он уже оказался рядом. Он сообщил, что весна – пора зреющих недугов, что вместе с ирисами расцветает лихорадка. Ссылался на врача, который предостерегал его от долгих прогулок… И вот уже неделю мне не дозволено покидать усадьбу. Мисс Мод относит письма и приносит пищу к дверям моей спальни.

Чувствую я себя – не лихорадочной, но больной иначе: меня тошнит от подавленного гнева. И всё же каждую ночь, когда отец приходит ко мне, отказать ему я не могу. Сие лишь распалит его нрав. Посему продолжу сносить всё терпеливо, лелея надежду, что сумею понемногу отвратить его от сей одержимости и страхов.

С искренней любовью,

А. А.»

«31-й день Весны, 81 год от Н.

Дорогая моя Клементина!

Прости за промедление с ответом – дела у отца совсем плохи, он вовсе запретил мне писать тебе. Составляю письмо тайком и вручу мисс Мод, когда он будет занят другими делами. Молюсь, чтобы оно достигло тебя.

Отец мой ныне отказывает всем посетителям, не доверяя даже посыльным и кучерам. Он прогнал многих слуг, подозревая, что те заразят его лихорадкой – а я думаю, он страшится, будто они вселят в меня мечты о непокорности. Знаю: я страшно поплачу́сь, коли он проведает, что я всё ещё пишу тебе.

Стала притворяться спящей, когда он приходит по ночам, но и сие его не останавливает. Ныне же задумалась о вопросе философском: меняет ли горе дух человеческий или лишь обнажает суть его? Существо, являющееся ко мне, незнакомо мне – это не отец, которого я любила некогда, который читал мне при мерцании свеч.

Прошу тебя, Клементина, помолись о моём избавлении от сих отвратительных обстоятельств. Ты знаешь, я не склонна к молитвам, но теперь ежедневно взываю к святой Бритомарте. Верю, что покровительница целомудрия не оставила меня.

С искренней любовью,

А. А.»

«19-й день лета, 81 год от Н.

Дорогая моя Клементина!

Сие письмо, быть может, последнее. Отец мой слёг с лихорадкой. Все слуги отпущены, кроме мисс Мод и доктора, за которым я вынуждена посылать. Отец говорит, что доверяет уход лишь мне, но он в бреду, речи его бессвязны большую часть времени. В минуты просветления он зовёт матушку. Часто принимает меня за неё. Думаю, так было давно: с годами стала я ему более заботливой супругой, нежели дочерью.

Ты была права, Клементина, говоря, что смерть матушки знаменует погибель всей нашей семье. Она здесь – смерть отца. Моя не задержится. Молю святого Калидора дать мужество встретить её. Мужество не дрогнуть, когда смерть постучится в мой дом.

С искренней любовью, которая не померкнет и за гранью,

А. А.»

А затем с пугающей быстротой надвинулась ночь Зимнего бала.

Эффи почти ожидала, что университет отменит его, но декан Фогг опубликовал заявление о важности сохранения традиций в час упадка духа. Сама же Эффи за прошедшие недели лишь читала «Письма и дневники» да спала.

Раньше она не могла спать днём, но теперь осознала: стоит принять одну таблетку, а может, две или три, и она выключается, будто свет. Часами она плавала во тьме без снов. В мире яви она теперь чувствовала себя не в своей тарелке, движения стали механическими. Не живая девушка, а призрак.

Но, кажется, даже без таблеток Эффи вряд ли подготовилась бы к балу лучше. Подготовка потребовала бы звонка матери с просьбой прислать платье – а она скорее загнала бы занозы себе под ногти, чем решилась бы на это.

К счастью, на помощь вновь пришла Рия.

– Подобрала тебе варианты, – сказала соседка, открывая шкаф и перебирая вешалки. – Жаль, нет времени шить на заказ, но уверена: что-нибудь подойдёт.

Рия швырнула на кровать три платья одно за другим – они приземлились с тихим шуршанием. Эффи взяла первое: ярко-жёлтое, как лютики, с пышной юбкой из тафты, но размер лифа не внушал надежды. Она мрачно покачала головой и отложила его.

Второе – цвета зелёного мха, из тяжёлого, красиво драпирующегося бархата. Цветом – точь-в-точь платье Ангарад, что Эффи надевала в Пенросе. Эффи вздрогнула, увидев его. Та девушка теперь казалась ей чужой, и в груди заныло.

– Не это, – торопливо сказала она. – Только не… не зелёное.

Рия кивнула, деликатно не требуя пояснений.

– Что ж, последнее – в любом случае моё любимое.

Эффи без особой надежды взяла платье с кровати. Платье расправилось у неё в руках.

Это было двуслойное миди-платье А-силуэта. Внизу – бледно-розовый шёлковый сарафан без рукавов, поверх – облако нежно-голубого тюля. Вместе они создавали эффект утреннего неба на рассвете, нежную дымку пастельных тонов. Тюль был расшит стразами, что давало едва уловимое мерцание при движении. Эффи тихо охнула.

Рии большего и не требовалось. Она с улыбкой полезла в большую шкатулку для украшений.

– Думаю, подойдёт вот это. – Она протянула изящную нитку мелкого жемчуга. – У меня и серёжки в пару есть.

Через пятнадцать минут Рия уже нарядила Эффи в платье и укладывала её волосы в свободный пучок. Эффи уже несколько недель не собирала волосы – обычно они беспорядочными волнами обрамляли лицо. Убрать волосы было даже приятно, будто снять ношу с плеч.

– Спасибо, – искренне сказала Эффи Рии. – Честно, не знаю, что бы я без тебя делала.

«И что буду делать», – подумала она, но не добавила.

– Пустяки! – отмахнулась Рия. – Я бы это платье всё равно не надела. Не мой оттенок.

Эффи завершила образ собственными лаковыми туфлями телесного цвета и белыми перчатками до локтя. Глядя в зеркало, она не испытывала отвращения. Даже выдавила лёгкую улыбку.

Рия, конечно, тщательно подготовила наряд и для себя: платье без бретелек с корсетным лифом и пышной юбкой глубокого, насыщенного красного цвета. На плечах – полупрозрачная шаль в тон, на руках – чёрные бархатные перчатки, на шее – роскошное колье из рубинов и золота.

– Предполагалось, что это романтично, – пояснила Рия. – Как поцелуй в полночь. – Она остановилась, нахмурившись. – Хотя, пожалуй, трактовка очень вольная.

– Мне очень нравится! Выглядишь прекрасно. Мэйзи будет в восторге.

Рия сжала её руку в знак поддержки. Затем они закутались в пальто и шарфы и смело вышли в ночь. Улицы были необычайно тихие, снег на тротуарах уже слежался, чистое небо сияло звёздами.

На углу Рия свернула к музыкальному колледжу, где её ждала Мэйзи, а Эффи одна пошла к зданию литературного колледжа. Проходя под аркой с высеченными именами Спящих, она размышляла, как всё бренно в конечном счёте. Мрамор рассыплется, имена сотрёт время и ветра. Свет любого героя померкнет.

В каком-то смысле ей повезло: она своих героев уже лишилась. Эффи так сжилась с горем, что ей казалось, будто она для него и создана. Горе она знала не хуже, чем стук собственного сердца.