Этот сборник, составленный как из трудов фольклористов, так и впервые записанных по устным преданиям отдалённых провинций Арганта сказок, представляет попытку выразить аргантийскую «национальную идентичность». Эти истории, где красота – знак благодати, где судьба определяется в юности, где смиренный крестьянин однажды может стать королём, являют фундаментальные истины о человечности, объединяющих принципах и даже этических нормах. Если я что-то и понял за годы изучения и собирания фольклора, так это то, что сказки – реальны.

Престон начал завидовать спокойному и, казалось, безмятежному сну Эффи. В последние недели он наблюдал, как она необъяснимо погружается в самое безмятежное забытьё. Это было так на неё не похоже, и, хоть Престона должен был радовать этот явный прогресс, в нём было что-то зловещее.

Может, всё решило наконец изгнание Короля фейри. Если так, то теперь, видимо, и у самого Престона появился свой демон, требующий изгнания. Но был ли демоном мастер Госсе? Король на дне морском? Его собственный отец?

Или нечто живущее внутри – словно жемчужина, что костенела с каждым проглоченным словом, с каждой вспышкой гнева, которую он не сумел выплеснуть наружу?

И когда он начал верить во всё это? Он боялся спать. Боялся снов. Боялся того, что становилось всё реальнее и реальнее каждую секунду.

Пока Эффи укладывалась в постель – не потревоженная светом лампы на столе, – Престон сидел, наблюдал и ждал, пока её веки не сомкнутся. Пока дыхание не станет сонным и глубоким. Здесь, укутанная в белое одеяло, она была в безопасности, и он почувствовал, как напряжение, сжавшее его мышцы, начало отпускать.

Затем, убедившись, что Эффи крепко заснула, Престон достал из сумки «Сказки из Арганта». Провёл большим пальцем по тканевой обложке, и на него нахлынуло воспоминание: отец читает эту книгу, обняв его. Часто говорили, что аргантийский язык гнусавый, гортанный, но для Престона он был певучим и ритмичным, убаюкивающим, как колыбельная.

Он открыл оглавление, провёл пальцем по списку сказок. Остановился на искомой: Ville d'Ys. На аргантийском наречии северных провинций – Кер-Ис. На ллирийском – Каэр-Исель, в честь которого и была названа яростно оспариваемая столица страны. Он перелистнул на нужную страницу и начал читать.

«Давным-давно жил-был один правитель, и слыл он великим и мудрым королём, и любили его по всему острову. Воздвиг он величественный град из мрамора и камня. Кипел тот град ремесленниками да мастерами, певцами да поэтами. Назван был он Ис. Серебро с севера и золото с юга везли, дабы украсить короля и единственную дочь его, Дахут.

Был король вдов и любил он дочь свою так же сильно, как некогда жену. Но Дахут была юна, своевольна и порой забывала о долге. Часто покидала она башню в славном замке короля, башню, что звенела в унисон с городскими колоколами. И во время одной из таких прогулок повстречала она прекрасного юношу.

Юноша вмиг возлюбил её за красоту, а она его за изящество и мечты о приключениях и свободе, что он вложил ей в голову. Стали Дахут и юноша тайно встречаться по ночам, при одном лишь серебристом свете луны. Он поклялся хранить ей верность вовек, а она в ответ поклялась отречься от короны и титула и жить с ним простой девушкой, а не принцессой.

Но знала Дахут: отец никогда не отпустит её, и тоскливо тянулись дни её в заточении в той серой башне, а ночи были ещё тоскливей. Отец входил и выходил из её покоев, когда вздумается. И вот однажды вечером Дахут похитила серебряный ключ отца и задумала побег.

Юноша пришёл к замку, чтобы помочь ей, но королевские стражники схватили его. Его приволокли в тронный зал, где он во всём признался. Дахут принудили смотреть, как отец убил величайшую любовь её жизни, и по всем коридорам замка разнеслись её крики, рыдания о похищенных мечтах.

Король простёр руку, чтобы схватить дочь и утащить обратно в башню. Но Дахут уже познала вкус истинной страсти и чистую любовь и не желала вновь оказаться в заточении. Она схватила меч с пояса отца и отсекла королю руку, чтобы вырваться из его хватки.

Потерявшая возлюбленного, убитая горем, Дахут бежала из замка и бросилась в океан. Святые сжалились над ней и вместо того, чтобы дать ей утонуть, превратили её в русалку. Королю сделали серебряную руку, но, сокрушённый потерей дочери, он больше никогда не касался меча. С тех пор он редко покидал свои покои, и великий град Ис начал увядать и разрушаться, как сад, оставленный без воды и ухода.

Говорят, что в воздаяние за жестокость и безразличие короля само море поднялось и поглотило город. Осыпался величественный камень, утонули мастера и менестрели.

Но не всё было потеряно, когда скрылся под волнами великий город Ис. На дне морском молятся в соборе русалки. На дне морском горят зелёные огни. На дне морском ещё звонят его великие колокола. И говорят, что однажды город может вновь подняться, восстав из своей океанской гробницы, и тот, кто первым услышит музыку колоколов, станет его новым королём».

Теперь было так легко погрузиться в зелёные воды грёз. Престону больше не нужна была жёсткая структура ритуала мастера Госсе. Стоило лишь лечь рядом с Эффи, чувствуя сквозь простыни тепло её тела, и закрыть глаза. В считаные мгновения реальный мир содрогнулся и исчез. Престон стоял на коленях на твёрдом, прохладном камне. Солёный воздух и запах дыма щекотали ноздри. А когда он открыл глаза, то увидел поднимающиеся серые стены без помощи очков – каждая деталь была чёткой и ясной, точь-в-точь как в самый первый раз.

Не потребовалось и мысли, чтобы призвать отца: тот уже стоял перед ним, тепло улыбаясь, и протягивал руку, чтобы помочь Престону подняться.

Тот отчасти надеялся, что не услышит их – колокола. Но издалека, из третьей залы, они звучали столь же отчётливо, как и обычно. У него всё сжалось в смятении и страхе, в животе было пусто и тошно.

– Это же не правда, так? – спросил он. – То есть этого не может быть… это всё ненастоящее.

Престон собственными ушами слышал, как жалко звучат его протесты. Он зашёл слишком далеко в воды магии и грёз и не мог вернуться на берег. Эхом вернулось к нему воспоминание – его собственные слова, сказанные много недель назад Эффи в Хирайте: «Я считаю, что магия, в которую верят люди, совсем не соответствует объективной истине».

Он был тогда одновременно и прав, и неправ больше, чем мог себе представить.

– Это всё, что ты пожелаешь, – сказал отец.

Престон посмотрел в окно. Океан волновался, поблёскивая в лучах далёкого света. Мимо промелькнула стайка рыб, белобрюхий дельфин, какое-то существо с ярко-зелёной чешуёй, которое он не успел разглядеть. Никакого мастера Госсе. Если это действительно королевство Престона, то он наконец смог изгнать из него своего научного руководителя.

– Так если это затонувший город, – медленно проговорил Престон, – то где же его король?

Однажды он его уже видел. Престон теперь знал, что это был тот человек с заплетённой бородой, в железной короне, с синими глазами. И он видел статую – мраморное изваяние короля в тот страшный миг, когда его дочь Дахут нанесла ему ужасную рану и бежала. Или, быть может, это был миг, когда король осознал, что город тонет, что святые заставляют его платить за грехи.

Словно читая его мысли, отец ответил:

– Король – не человек.

– Тогда кто…

– Неужели тебе больше не о чем спросить? – мягко, без резкости, перебил отец. – Ты пришёл сюда не потому, что веришь в сказки.

– Нет, – признал Престон. – Я пришёл сюда, потому что…

«Потому что реальность невыносима. Потому что всё остальное слишком хрупко, изменчиво, страшно. Потому что там у меня нет силы».

Ему не нужно было произносить это вслух; отец читал его мысли, будто свои собственные. Уголок его рта дрогнул.

– Тогда пойдём?

Престон кивнул. И они прошли вместе через арку, в зал Эффи и дальше. По пути они лишь обменялись парой слов. В основном Престону было достаточно молчания. Самого присутствия отца хватало. Знания, что он здесь в безопасности, что он останется здесь столько, сколько захочется Престону. В этом мире, в затонувшем городе, в волосах его отца не было и намёка на седину.

Престон проснулся от тихого плача Эффи.

Он был таким тихим, глухим, что сперва Престон подумал, что ослышался или что это смутный отголосок сна. Но когда глаза открылись и зрение привыкло к свету, он понял: всё на самом деле. Он нащупал очки на тумбочке, сел, чувствуя, как тревожно колотится сердце.

– Эффи?

Она лежала, уткнувшись лицом в подушку. Вздохнула так, что плечи задрожали, и, не поворачиваясь к нему, сказала:

– Я в порядке.

Престон нерешительно потянулся к ней. Когда-то казалось, что прикасаться к ней – так дерзко, так опасно. Он боялся причинить ей боль. Теперь он боялся другого: что бы он ни делал, он не сможет ей помочь. Он недостаточно силён, чтобы спасти её. Она сама спаслась от Короля фейри; разве она не заслуживала человека, который защитит её дальше, кто укроет её от жестоких реалий мира без блеска волшебства? Теперь Престон понимал – возможно, лучше, чем когда-либо, – как тяжело жить без этого блеска. Как самые обыденные, банальные вещи могут ранить, когда некому позолотить их.

– Всё в порядке, милая, – тихо сказал он. – Что бы ни случилось…

– В том-то и дело. – Она наконец повернулась, кончик носа покраснел, щёки блестели от слёз. – Ничего не случилось, особенно… просто – чересчур. Всё это – чересчур.

Престон понял, что допытываться бесполезно. Что он мог заставить её сказать такого, чего они оба уже не знали? Что есть газеты, её сокурсники, декан Фогг, Финстерре, профессор Тинмью, мастер Госсе… Эффи была права. Нечего было добавить, кроме того, что всё это – чересчур.

Вместо этого Престон просто снова лёг. Он обнял Эффи и прижал к груди. Он ничего не говорил, и она молчала. И всё это время Престон думал – не без изрядной дозы вины – что, может, всё было бы хорошо, если бы он мог удержать её здесь навеки, неизменной и неподвижной, как камень.

Им обоим удалось снова заснуть, и его сон, по крайней мере, наконец был без сновидений. Но когда спустя несколько часов лучи белого зимнего солнца прокрались сквозь щели в шторах и легли на лицо Эффи, она так и не проснулась.

Престон осторожно потряс её за плечо.

– Эффи? Пора вставать.

И тут он понял, что на самом деле она проснулась; она просто не открывала глаза. Она почти не пошевелилась от его прикосновения. Лишь слабо помотала головой.

– Давай, – сказал он, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче и легче. – У тебя есть дела, занятие у Тинмью…

Эффи всё ещё не открывала глаза.

Холодок тревоги медленно пополз по позвоночнику Престона.

– Можем выпить кофе, – предложил он. – Зайдём в «Дремлющего поэта».

Эффи тихонько пискнула в знак протеста. Престон просто смотрел на неё. Ждал. Надеялся. Минуты тикали – минуты, которые не могли отсчитать его сломанные часы, – и наконец Эффи пошевелилась и открыла глаза.

– Ладно, – вяло сказала она, и больше ничего. Она поднялась в полной тишине и начала одеваться. Её светлые волосы беспорядочными волнами спадали на плечи, и она даже не попыталась пригладить их, причесать или завязать лентой, как обычно. Она просто надела форму – та валялась грудой на полу и вся измялась, – затем накинула шерстяное пальто. Её движения были какими-то одновременно и вялыми, и излишне механическими.

Престон оделся, не смея заговорить. Эффи туго обмотала шею шарфом и приглушённо сказала через ткань:

– Ну что, пошли.

Они вышли в яркое, студёное зимнее утро. Было так холодно, что даже туман не поднимался с поверхности озера. Вода застыла под толстым слоем крепкого льда.

– Подождёшь минутку? – Престон остановился перед телефонной будкой. – Мне надо позвонить маме. Я быстро.

Эффи лишь кивнула, пряча лицо в шарфе.

Остро осознавая, что не хочет оставлять её надолго на холоде, Престон поспешно зашёл в будку, опустил монеты и набрал номер. Он не собирался долго разговаривать, просто поблагодарить маму за книгу и подтвердить, что она дошла благополучно. Он не хотел обсуждать кольцо и надеялся найти предлог закончить разговор, прежде чем мама о нём заикнётся.

Но когда она ответила, в голосе у неё глухо стояли слёзы и паника.

– Престон? Это ты?

– Да, – ответил он, чувствуя, как поднялась в нём в ответ та же паника. – Что случилось? Что не так?

– Ты не читал сегодняшние новости?

У Престона ёкнуло сердце.

– Нет, я только проснулся. Что пишут в газетах?

– Призыв. – Не слово, а просто стон. – Ллир заявил, что планирует полномасштабное вторжение, поэтому Аргант решил начать призыв.

– Это… – начал Престон, и ему пришлось сглотнуть, прежде чем он смог говорить без запинки, – это ужасно, но нас это не касается. У меня же автоматическая отсрочка, помнишь? Потому что я студент университета.

– Нет, – сказала мама. Он услышал, как трубка зашуршала, когда она покачала головой. – Не ты – Олли.

– Что? Олли же всего шестнадцать.

– Знаю, – дрожащим голосом ответила она, – но говорят… Говорят, призывной возраст снизят. Сегодня об этом пишут во всех аргантийских газетах. Наверняка и в Ллире тоже. – Она приглушённо всхлипнула.

– Всё будет хорошо, – сказал Престон. Но сердце всё ещё бешено колотилось в груди. – Всё обойдётся. Мама, не волнуйся.

Он врал так же ужасно, как и всегда, да и мать была уже не в состоянии слушать. Она расплакалась навзрыд, дыхание её стало прерывистым и коротким. Он не слышал, чтобы она так плакала, со времён похорон отца.

Звук этот выскоблил его изнутри, как скрежет ножа резчика по кости. Престон сказал бы что угодно, сделал бы всё, лишь бы она перестала так плакать. Эгоистично – ведь какие гарантии он мог дать, кроме пустой надежды, ложных обещаний? Комок встал в горле, ему самому стало трудно дышать.

– Не волнуйся, – с трудом повторил он. – Ничего ещё не решено. Заявления Ллира – всего лишь заявления. Мы не знаем их истинных планов. И не знаем, будет ли вообще призыв, снизят ли возраст…

Но горе и ужас матери были слишком густы; его слова не могли пробиться сквозь них. В конце концов, это она поспешила закончить разговор, сказав, что ей нужно забрать Олли из школы, что она не выпустит его из виду, пока всё не прояснится, словно его тоже могли у неё украсть, не дав даже попрощаться.

«Иррационально», – мрачно подумал Престон. Но мама повесила трубку, не дав ему шанса успокоить её.

С чугунной головой он вышел из телефонной будки. Оцепенение расползлось по телу, кожу кололи мурашки. Всё было чересчур.

Эффи ждала его на тротуаре, засунув руки в карманы; неубранные волосы трепал стылый ветер. Он увидела его и мгновенно побелела.

– Что случилось?

Престон открыл рот, чтобы ответить. Но прежде, чем он успел заговорить, в небе раздался оглушительный рёв. Они с Эффи подняли глаза.

Два истребителя пронеслись по небу, как стрелы, воя пропеллерами. Они летели низко, совсем рядом, их обтекаемые металлические корпуса сверкали в резком солнечном свете. Они промчались над городом, над куполом Музея Спящих и группой каменных зданий университета, устремляясь к чёрным аргантийским горам вдали.