В снегопад, когда следы прилива сковывал лёд, я уходила в себя, одинокая, как никогда. Мне составляли компанию лишь сны моего тюремщика.

ЛИТЕРАТУРНЫЙ КОЛЛЕДЖ УНИВЕРСИТЕТА КАЭР-ИСЕЛЯ ПРИГЛАШАЕТ ВАС

НА ЕЖЕГОДНЫЙ ЗИМНИЙ БАЛ

в канун зимнего солнцестояния

Форма одежды – вечерняя

Тема этого года: ФОЛЬКЛОР

Организаторы Зимнего бала не поскупились. С расходами на печать не считались: афиши были роскошно украшены замысловатыми бордюрами из переплетённых лоз на фоне белых берёз. Шрифт был настолько стилизован, что его едва можно было разобрать. В центре рядом с огнедышащим драконом литературного колледжа красовалось изображение святого Гийона, покровителя рыцарства, в полном кольчужном доспехе и сияющих латах.

– В этом году они прямо не скупятся, – сказала Рия.

Эффи повернулась от афиши к подруге.

– А что насчёт музыкального колледжа? Уже объявили свою тему?

– Да, – ответила Рия. – «Полночь». Что бы это, чёрт возьми, ни значило. По крайней мере, не нарисовали на афишах святого Гийона, а то меня бы стошнило. – Она поморщилась.

Эффи тоже не стала бы выбирать покровителя рыцарства. Выбор казался довольно консервативным, особенно для первого года, когда женщин должны были допустить в колледж. С тяжёлым чувством она поняла, что, вероятно, в этом и был смысл.

– «Полночь», – задумчиво протянула Эффи. – И что, полагается наряжаться в часы?

Рия рассмеялась.

– Придётся заказать подходящее платье. Хотя, наверное, имелось в виду что-то сказочное. Так что тема не так уж сильно отличается от вашей.

Эффи снова посмотрела на афишу, вглядываясь в детали. Святой Гийон был изображён в покаянной позе, на коленях, с мечом, воткнутым клинком в землю. Лицо скрывалось за забралом шлема. Прищурившись, Эффи заметила нечто ускользнувшее от её внимания раньше – в тенях за святым пряталась одетая в чёрное фигура с кожей белой, как вспышка молнии.

Король фейри.

Эффи так поразилась, что едва не отшатнулась, у неё перехватило дыхание. Корона из оленьих рогов, растрёпанные чёрные волосы – всё это было так ей знакомо. Болезненно, чудесно знакомо. Она не могла оторвать взгляда от его нарисованных, ненастоящих глаз.

Эффи за последние недели достигла такой степени паранойи, что сперва ей подумалось – не насмешка ли это? Но откуда знать организаторам Зимнего бала? Темой был фольклор, и Король фейри определённо подходил к ней. Эффи рвано, тревожно вздохнула.

– Ты в порядке? – спросила Рия.

– Да. – Слово застряло у Эффи в горле. – Да, всё нормально.

Рия, кажется, не поверила. Она сморгнула, затем добавила:

– Может, нарядиться лягушкой?

Эффи не сразу вспомнила, о чём шла речь. Но вспомнив, она сумела улыбнуться.

– Я голосую за часы, – сказала она.

– Тогда придётся оставить решение Мэйзи.

Рия спрятала подбородок и нос в шарф, как раз когда через двор пронёсся ледяной порыв ветра. Зазвенели сосульки, свисающие с вытянутой руки статуи Сиона Биллоуза, основателя университета. Эффи машинально потянулась к затылку, проверяя, на месте ли белая лента.

Они стояли на ступенях библиотеки, на серой стене висело множество плакатов. По крайней мере, все листовки Финстерра исчезли, до последней. Эффи жалела, что пришлось рассказать о них Престону, но теперь всё осталось позади. Ей больше никогда не придётся разговаривать с этим мерзким репортёром, а отвратительный план Саути развалился.

Пока что всё шло хорошо. Жаль только, что в душе Эффи так и остался страх.

– Ну что, идём? – спросила она.

Рия кивнула.

– Мне нужно взять из библиотеки пару книг. Я буквально на волосок от завершения своей дипломной работы.

– А ты дашь мне её послушать когда-нибудь?

– Конечно. Я и так достаточно мучила тебя репетициями. Обещаю, в готовом виде она прозвучит куда лучше. Особенно когда не слушаешь её сквозь слой гипсокартона и штукатурки.

Пока Рия рылась на книжных стеллажах, Эффи нашла укромный уголок в одной из комнат на верхних этажах. Ей не нравилось ощущение, будто её вытеснили из главного читального зала, но мысли о встрече с кем-то из своих сокурсников-литераторов были невыносимы. Эти их косые взгляды были невыносимы. Поэтому она поступила так же, как много раз делала перед отъездом в Хирайт: устроилась в пыльном углу под заиндевевшим окном и достала свой экземпляр «Писем и дневников».

Она сама толком не знала, что ищет в книге Антонии Ардор, но чувствовала: что-нибудь да найдёт. Наверняка Антония писала о том, как была писцом своего отца. Наверняка она чувствовала что-нибудь по этому поводу, размышляла об этом.

Она заслуживает хоть капельку признания, думалось Эффи. Если бы ей не попалась в руки биография Рокфлауэра, она бы и имени Антонии Ардор не узнала. Той не досталось ни сноски в знаменитой поэме её отца, той самой, что она записывала собственной рукой.

Глубоко вздохнув, Эффи открыла книгу на нужной странице.

«13-й день зимы, 80 год от Н.

Дорогой дневник!

Она умерла. Мама. Формально, она мертва уже четыре дня и шестнадцать часов, если верить доктору, если я правильно рассчитываю с момента её последнего вздоха.

Хотя прошло четыре дня – пролетели так быстро, а в то же время тянулись, как капля мёда с ложки – её ещё не похоронили. Отец отказывается. Он говорит, нужно подождать, пока скульптор не изготовит её посмертную маску, но я подозреваю, он просто не может вынести расставания с её телом, зная, что больше никогда её не увидит. Она будет покоиться в склепе Ардоров вместе с дедушкой, на лугу, где цветут асфодели и гипсофила. Склеп из белого мрамора почти сливается с этими кремовыми цветами. А под сенью цветущей груши их лепестки лежат аккуратно и удивительно неподвижно. Даже лютому ветру не сорвать маргаритки.

В этом каменном саду однажды упокоят и меня. Мисс Мод говорит, чтобы я не думала об этом, но как не думать? Единственное, чего не избежать в нашем существовании – смерть. Жаль, что я познала это всего в четырнадцать. Боюсь, с годами эта ноша станет лишь тяжелее.

До встречи, дневник.

– А. А.»

У Эффи в горле застрял комок. Она перевернула книгу, чтобы взглянуть на портрет Антонии Ардор на обложке. У неё было длинное овальное лицо, пшеничного цвета волосы, собранные в небрежный блестящий пучок. На плечах покоилась плотная серая шаль, а руки Антония задумчиво сложила под подбородком. Портрет был по пояс, и ничего ниже видно не было. Эффи поразило, что она никак не могла определить, сколько лет было Антонии, когда писали этот портрет. Большие глаза придавали юности, но сжатые, тревожные губы будто принадлежали совсем другой женщине, много старше.

Эффи вернулась к нужной странице и продолжила чтение.

«23-й день зимы, 80 г. от Н.

Дорогой дневник!

Маму наконец похоронили. Всё было устроено, как указал отец. Тело в гробу уложили так, будто она спит. В холодных руках – букет из лиловых гиацинтов.

На табличке: «КЛАРИБЕЛЬ ТРИФЕНА АРДОР, ДОЧЬ, ЖЕНА, МАТЬ», а ниже – цитата, которую выбрал отец: «Всё драгоценное мимолётно, как лучи солнца в непогоду». Я не знаю, откуда это. Я такое не выбрала бы, но я здесь не выбирала ничего.

До встречи, дневник.

– А. А.

29-й день зимы, 80 г. от Н.

Дорогой дневник!

С тех пор, как маму похоронили, я не могу обрести сон. Он ускользает от меня, как мимолётная тень. Мисс Мод много ночей провела у моей постели, пытаясь усыпить меня песнями, сказками и тёплым молоком, но, хотя мои члены тяжелы от усталости, а веки жадно стремятся опуститься, мой ум не может прекратить своего беспокойного бега.

Он несёт меня сквозь асфодели и гипсофилу, сквозь тот каменный сад. Он несёт меня в мавзолей, к подножию материнской гробницы. И как слова на ветру, он несёт голос Клементины: «погибель всей нашей семье».

Отец тоже не может спать. Я слышу, как он ходит по залам; чувствую запах его свечей, сгорающих без остатка. Он вызвал доктора, но пока ни одно из его лекарств не смогло даровать ему сон. Может, мисс Мод знает какое-нибудь хитрое крестьянское снадобье… Я спрошу её.

До встречи, дневник.

– А. А.»

За дверью Эффи услышала шарканье шагов. Она тут же замерла, ожидая, не появится ли кто в дверях. Но шаги прошли мимо, и она снова расслабилась, придвинувшись ближе к холодному оконному стеклу. Перевернула страницу.

«31-й день зимы, 80 год от Н.

Дорогой дневник!

Наконец, пришло облегчение. Прошлой ночью я спала – не урывками, не беспокойно, а в забытьи покоя.

Спасением, как оказалось, стало не крестьянское снадобье и не помощь доктора, а соединение двух душ, разделяющих одно горе. Прошлой ночью я лежала без сна, ворочаясь в постели, и увидела проблеск свечи отца, проскользнувший в дверную щель. Я услышала, как он замедлил шаг и вздохнул за дверью. Я замерла, затаила дыхание, выжидая.

Не помню, чтобы сознательно желала его прихода, помню лишь, что, когда он вошёл, я почувствовала одновременно и оживление, и облегчение. Он стоял в ногах моей кровати в халате и тапочках. Я села, мои распущенные волосы спадали на плечи. На мне была моя девичья ночная сорочка в цветочек, с пышными рукавами, и я помню, как мне было странно неловко из-за этого.

Долгие мгновения между нами не звучало ни слова; не было ни звука, кроме лёгкого биения мотылька о стекло, ни движения, кроме трепетания свечей.

«Антония, – наконец произнёс отец сдавленным от горя голосом, – в этом освещении ты так похожа на свою мать».

В моей груди мягко забилось сердце. «Пожалуйста, – сказала я, – останься».

Он поставил свечу и подошёл к моей постели. Опустил свою руку поверх моей, лежавшей на покрывале. И в оставшиеся часы ночи я была не одна.

До встречи, дневник.

– А. А.»

Дверь в комнатку внезапно распахнулась. Эффи вскинула голову. Но на пороге стояла всего лишь Рия с книгой под мышкой.

– Готова? – спросила она.

Эффи кивнула и поднялась на ноги. С лёгким отвращением она вспоминала слова Антонии. Она мельком взглянула на портрет на обложке книги, на девушку – женщину, – которая теперь начинала казаться ей такой реальной. Чьи горе и страх протянулись сквозь века и коснулись Эффи.

Снаружи пошёл снег, белокрылыми букашками порхая по оконному стеклу.

Эффи и Рия вернулись в своё общежитие: Рия – репетировать пьесу, а Эффи – задумчиво сидеть в своей комнате. Она достала «Письма и дневники» из сумки и положила на стол, но не смогла заставить себя открыть книгу. Открыть ту страницу. Это было почти физическое отвращение, оно разливалось в животе и в груди, но не осознавалось разумом.

Поддавшись этому бессознательному чувству, она достала свой экземпляр «Ангарад» и положила рядом с «Письмами и дневниками». Их корешки соприкоснулись. Эффи провела пальцами по обложкам – одна тканевая, другая пластиковая. И тут перед её глазами разверзлось нечто. Эффи назвала бы это галлюцинацией, но она так усердно принимала розовые таблетки, что не видела ничего нереального с тех пор, как они покинули бухту Девяти колоколов.

Она увидела, как лицо Антонии Ардор взмыло в воздух, её портрет на обложке превратился в дымчатое марево. А рядом возникло и видение Ангарад – юной, как в книге, девушки возраста Эффи. Два призрака трепетали в воздухе.

В дверь постучали. Видения рассеялись. Эффи встряхнула головой, моргая, будто только что пробудилась ото сна.

– Войдите, – сказала она.

За дверью оказался Престон. Стоя на пороге, с хлопьями снега на непокорных прядях каштановых волос, в слегка запотевших очках, он улыбался Эффи. Улыбка была робкой, нерешительной, будто он ещё не понял её настроения – но с их последней встречи прошло больше суток, и Эффи так обрадовалась, что бросилась к нему на шею.

Он обнял её и крепко прижал к себе.

– Ты в порядке?

– В порядке, – приглушённо ответила она в шерстяную ткань его пальто. – Значит, на сегодня ты свободен от тирании Госсе?

Она почувствовала, как он почти неуловимо напрягся.

– Да, наверное.

Было ещё совсем не поздно, едва прошёл ужин, но в разгар зимы небо уже почернело, хотя и было усеяно кружащимися снежинками. Эффи уставала от этих ранних зимних сумерек. Она подвела Престона к своей кровати, где они оба уселись на краю лицом друг к другу. На переносице у него были знакомые красные следы – слишком сильно прижимал очки к коже. Запах табака – землистый, горький – был явственнее обычного. Он даже голову от напряжения втянул в плечи.

– Можешь снять пальто, знаешь ли, – сказала Эффи. – Что ты как чужой?

– Верно. – Престон стянул шерстяное пальто, но нервозность не ушла. Когда он заговорил снова, в его тоне звучала тревога: – Как прошёл урок у Тинмью?

У Эффи упало сердце. Это был последний вопрос, на который ей хотелось бы отвечать. Дело было в том, что она не была на лекциях профессора Тинмью уже больше недели. После того последнего раза, когда на неё уставились все сокурсники, она не могла этого вынести. При одной мысли об этом в животе поднималась тошнота, горло сжималось, а дыхание становилось тяжёлым и горячим. Такая древняя, как мир, физическая паника: тело твердило ей, что она в опасности.

На потоковых лекциях Тинмью посещаемость не проверяли, так что – пока, по крайней мере, – страдало только достоинство Эффи. Но с каждым днём его становилось всё меньше.

– Довольно скучно, – ответила она наконец. – Как обычно. Хотя… кажется, я наконец наткнулась на кое-что интересное. – Эффи поднялась и подошла к своему столу, где лежали «Письма и дневники». Она взяла книгу и протянула Престону. – Помнишь ту биографию Ардора, о которой я тебе рассказывала? Так вот, там говорилось, что Ардор использовал свою дочь, Антонию, в качестве амануенсиса. Она записала для него «Каменный сад», весь.

– Ого. – Престон повертел книгу в руках. – И это всё, что сохранилось из написанного Антонией?

– Похоже на то, – сказала Эффи. – Это единственное, что я смогла найти в библиотеке под её именем. Я ещё не дошла до части, где она начинает переписывать поэму, но её воспоминания о детстве… они очень яркие. Захватывающие. Интересно, повлияла ли она на содержание поэмы. Или форму, – добавила она, закатывая глаза.

– Полагаю, это возможно, – сказал Престон. – Если так, то это не засвидетельствовано. Разумеется. – Он вдохнул. – О чём она пишет?

– О смерти матери. Та умерла, когда Антонии было четырнадцать. Это глубоко на неё повлияло. Ну, очевидно, что потеря родителя в таком возрасте повлияет на кого угодно… – Эффи запнулась, внезапно покраснела, когда поняла, что ляпнула.

Но Престон просто кивнул. Карие глаза смотрели мягко, отстранённо.

– У Ардора была довольно трагичная жизнь, да?

– Да.

Эффи с болью вспомнила слова Антонии. «Единственное, чего не избежать в нашем существовании – смерть. Жаль, что я познала это всего в четырнадцать. Боюсь, с годами эта ноша станет лишь тяжелее».

– Я думаю, может быть…

Прежде чем она закончила, сквозь стену донёсся громкий, фальшивый перебор нот. Эффи вздрогнула; Престон чуть не подпрыгнул. Это Рия настраивала своё пианино.

– Ох, – сказал Престон, узнав звук. – Опять она…

– Она репетирует для диплома, – напомнила Эффи, виновато морщась. – Тебе не обязательно оставаться на ночь, если не хочешь.

– Нет, – поспешно сказал Престон. – Всё в порядке. Я останусь.

Пока Эффи переодевалась в ночную сорочку, мысли её витали далеко от этого занятия. Она думала об Антонии Ардор, четырнадцатилетней, которая лежала без сна в постели, в то время как её отец мерял шагами коридор за дверью. Она думала о девушке с бледным овальным лицом на портрете, ни старой, ни молодой, застывшей во времени, запертой в чернилах и бумаге. А потом внезапно она подумала об Ангарад.

«Когда он пришёл за мной, я была красивой, ветреной девочкой, а превратилась в корону белого золота в его чёрных волосах».

В ванной Эффи налила стакан воды, руки слегка дрожали. Король фейри исчез, но его слова остались с ней. Потому что они были написаны, они были вечны. Неизменны, как каменный сад.

Прошло больше ста лет, и вот – ещё одна девушка без сна, чей ум – водоворот горя и смятения. Только у Эффи были средства, которых не было у Антонии Ардор – куда лучше крестьянских снадобий. Она открыла флакон со снотворным и высыпала три таблетки на ладонь. До недавнего времени хватало одной, но в последние недели ей требовалось всё больше и больше, чтобы унять мысли. Задушить сны.

Эффи проглотила таблетки и отдалась небытию, что они несли с собой.