Таким кровавым было то сражение, что король в горячке боя едва не обратил меч свой против себя самого.

Проводив Эффи на занятия, Престон вопреки здравому смыслу вернулся к газетному киоску. Пошёл снег, очень лёгкий и пушистый, каждая снежинка – белая, но невесомая, как облако. Было ещё не так холодно, чтобы он прочно лёг, но мостовая стала влажной, скользкой и опасной. Престон шёл медленнее, чем хотелось бы. Он заплатил в киоске за экземпляр «Каэр-Исель Пост» и встал под козырёк, чтобы почитать.

«Лорд Бенедикт Байрон Саути, 8-й барон Марджетсон, был уличён в давлении на декана Фогга с целью провести консервативные реформы в университете в обмен на щедрое вознаграждение. Одна из предлагаемых реформ – общеуниверситетская присяга, которую обязаны принести все студенты, выказывая непоколебимую верность Ллиру перед лицом текущей войны с Аргантом».

В статье не говорилось, как газета пришла к этому заключению, только лишь упоминались «анонимные источники». Также говорилось, что и декан Фогг, и барон Марджетсон отказались от комментариев. «Неудивительно», – подумал Престон. Жаль, что от случившегося никакого удовлетворения, даже извращённого, он не получил. Он чувствовал лишь накатывающую тошноту.

Не помогал справиться с ней и тот факт, что очень скоро ему предстояло встретиться с самим Саути. Он взглянул на часы над банком. До начала занятий оставалось двадцать минут. Престон надеялся, даже молился святым, в которых не верил, что на этот раз Госсе изволит явиться. Что профессор станет хоть каким-то, хоть ненадёжным щитом от Саути и прочих студентов, которые тоже были не прочь облить его грязью, выставить предателем, изгоем и диверсантом.

Общеуниверситетская присяга. Престон был единственным аргантийским студентом в университете. Нельзя отрицать, что это было направлено против него и только против него.

Престон скомкал газету, чтобы она поместилась в мусорную корзину. Затем достал дрожащими руками сигарету и закурил.

Он курил, снег падал, и Престон видел вокруг себя не серые, заурядные улицы Каэр-Иселя, а дворец с его величественными сводчатыми потолками, поднимающимися вокруг него. Он чувствовал резкий солёный воздух. Ощущал руку отца на плече – тёплую, твёрдую, такую же реальную, как холодный ветер, шелестящий сухими листьями. Он слышал колокола. Прошло три дня с визита в подводный мир, и казалось, будто прошла целая жизнь, но одновременно – будто времени не прошло вовсе.

Ты вернёшься.

Сигарета догорела до фильтра.

Когда Престон вошёл в аудиторию, мастер Госсе был на месте. Облегчение на миг заполнило Престона, а затем снова рассеялось, когда он увидел мрачное лицо своего научного руководителя. Тот явно не забыл их визита в музей. И судя по всему, по-прежнему считал, что его неудача – вина Престона.

– Ну здравствуйте, юный скептик, – едко сказал он. – Будьте добры, допишите сегодняшнюю тему на доске.

Престон молча кивнул и взял мел. Он был признателен за то, что может заняться делом вместо того, чтобы стоять в неловком молчании. «Строки 1124–1367, – написал он. – Первая стычка Нейрина с…»

– Элори?

Престон вскинул голову.

– Да?

– Скажите-ка… – Мастер Госсе подошёл ближе. Слишком близко, если на то пошло. – Вы в самом деле видите только темноту во время ритуала?

Престон вздохнул. Наставник едва доставал головой ему до подбородка; он был тучным из-за слишком вольной диеты, а глубокие круги под глазами выдавали вялость. Он выглядел хилым. Смертным. Престон вдруг увидел всё это разом, впервые. Такой человек мог повелевать им в реальном мире, но во дворце на дне моря не он был королём. И грань между этими двумя реальностями казалась очень-очень тонкой.

– Да, – ответил Престон, удивляясь своему ровному тону. – Вы же сами сказали, у меня нет воображения.

Госсе смотрел на него с непонятным выражением. Он хотел было что-то сказать, но дверь в аудиторию распахнулась, и вошли первые студенты. Большинство из них, сутулясь, прошли к своим местам, лишь скользнув взглядом по Престону, но, когда заявился Саути, воздух в комнате внезапно наэлектризовался.

Престон, конечно, не мог сказать ему ничего напрямую – не перед всеми. Поэтому он прикусил язык и придал своему лицу спокойное выражение. Нелёгкая задача, ведь Саути откровенно усмехнулся, проходя мимо.

– Ну что ж, – сказал мастер Госсе. – Рассаживайтесь. Сегодня мы обсудим строки с тысяча сто двадцать четвёртой по тысяча триста шестьдесят седьмую. Эти строки рассказывают о первой схватке Старого короля Нейрина с Врагами в первые годы его правления. В этом отрывке трогательно противопоставляется его титул – Старый король – и юность. Что ещё бросается в глаза в этом отрывке?

Поднялось несколько рук. Госсе кивнул одному из студентов.

– Ну, – начал студент, – Аньюрин Сказитель не называет Врагов по имени; он лишь описывает их: «серебром одевались». Вообще в «Нейриаде» очень мало имён собственных. Есть только Старый король Нейрин, а остальные – Враги и Дочь, архетипы, а не персонажи.

– Хорошо, – ответил мастер Госсе. – Это типично для эпосов той эпохи. Зарождение современных представлений о персонажах мы начинаем видеть лишь в работах четвёртого Спящего, драматурга Гелерта Бедвин-Лоуса. Что ещё?

Госсе указал на другого студента – с роскошными запонками.

– Это первый отрывок, где меняется привычный размер, – сказал тот. – Через несколько сотен строк он возвращается к исходному, но…

– Совершенно верно, – подтвердил Госсе. – Было предположение, что Аньюрин Сказитель писал нелинейно, возвращаясь, чтобы скорректировать хронологию. «Нейриада», конечно, создавалась на протяжении многих лет, за которые мировоззрение Сказителя могло измениться. Что-нибудь ещё?

К великому ужасу Престона, поднял руку Саути.

– В этом отрывке содержится серьёзное предзнаменование, – сказал Саути, – в строке «питать сочувствие к Врагам опаснее, чем прямо ненавидеть». В конечном счёте именно это глупое сострадание к Врагам и приводит к падению города и Старого короля. По крайней мере, так это понимаю я. Может быть, нашему помощнику есть что добавить? В Арганте «Нейриаду» преподают иначе? Преподают ли вообще?

В аудитории воцарилась тишина. Все головы повернулись к Престону, даже мастер Госсе.

– Полагаю, не очень-то приятно видеть свой народ в роли Врагов, – невозмутимо продолжил Саути.

Что мог ответить Престон? Он мог сказать правду: нет, «Нейриаду» не преподают, но в Арганте существуют аналогичные литературные традиции – произведения, схожие по стилю и содержанию, различающиеся лишь в деталях. Что их собственные истории столь же богаты и глубоки, что Саути – ограниченный предвзятый кретин, если думает иначе. Престон мог лишь представить себе, какие мысли по этому поводу вкладывал в голову сына барон Марджетсон. Что у аргантийцев нет своего великого литературного наследия, а есть только то, что они исподтишка вытянули из Ллира.

Всё это было неправдой, но Престон не мог её опровергнуть. Теперь он с неохотой признавал: истина чахнет перед лицом власти.

– Очень глубокий анализ, – сказал Престон. Руки у него дрожали. – Род Саути породил исключительных, вдумчивых учёных.

Престон не особенно удивился, что Саути наконец-то решил бросить ему вызов прямо. После конца занятия, когда Госсе удалился, а Престон остался вытереть доску и собрать оставшиеся книги, Саути устроился перед дверью, преграждая Престону выход.

Будто пытаясь отсрочить неизбежное, Престон медленно, нарочито надел пальто и перекинул сумку через плечо. Затем, когда оттягивать стало уже невозможно, он повернулся к Саути.

Они молча уставились друг на друга, оба не желая заговорить первым и тем самым капитулировать. Но Престон отличался терпением. А Саути был инфантильным и избалованным аристократом, слишком привыкшим к мгновенному исполнению своих желаний.

– Считаешь себя ужасно умным, да? – выпалил Саути.

– Да не особо, – ответил Престон. – У тебя просто рассуждения туповатые.

Саути на миг приоткрыл рот. Он, очевидно, совсем не привык, что ему открыто бросают вызов.

– И с чего бы не ставить под сомнение твою лояльность? Присяга – вполне разумная мера, когда Ллир переживает такой критический момент в войне. В войне, которую начали не мы, я бы добавил. Ваш народ слишком воинственный.

– Да, конечно, Аргант давно хотел этой войны, – съязвил Престон. – Поэтому воткнул свою границу вплотную к военным базам Ллира.

Саути не пропустил иронии. На его виске заметно забилась жилка.

– Ты выставил моего отца на посмешище, и он не забудет этого.

– Я ничего не делал, – ответил Престон. Технически это была правда. – Твоему отцу следовало поступать тоньше. Если даже «Каэр-Исель Пост» раскрыл его планы, ну…

– Ну конечно, это не ты, – перебил его Саути. – У тебя есть дружочки. Этот мерзкий Грей… и твоя сладкая подружка, конечно.

Престон замер.

– В таком ужасно уязвимом положении, да? Единственная студентка литературного колледжа. Но ты же такой умник. Тебе не нужно объяснять, что любые твои поступки аукнутся и ей.

Саути просто сиял. Он всё-таки сумел поразвлечься.

Но Престон не собирался радовать его, выказывая хоть крупицу страха. Не сказав больше ни слова, он демонстративно обошёл Саути и вышел из аудитории. Прошёл по коридору, ни на миг не останавливаясь и не оглядываясь. Лишь покинув здание литературного колледжа и оказавшись снаружи, где на серых ступенях наметало сугробы мокрого снега, а дыхание вырывалось на холоде клубами белого пара, Престон позволил себе остановиться, опираясь рукой на стену и чувствуя, что его тошнит от всей этой проглоченной ярости.

Как часто и бывало, он с энтузиазмом отвлёкся на проблемы Лото.

Престон сходил к вахтёру общежития за посылкой от матери, но там обнаружил мрачного соседа, сидящего на скамейке. Он подпирал голову ладонями и выглядел одновременно взъерошенным и подавленным. Как первоклашка, которого вызвали к директору за то, что баловался.

– Лото, ты что здесь делаешь? – удивлённо спросил Престон.

Тот понуро посмотрел из-под тёмных бровей.

– Выходит, надо было тебя послушать, конечно… Хотел сходить на пару к Дамлету, а он меня выгнал. Сказал, я слишком много пропустил. И может быть – может быть – не стоило употреблять в ответ некоторые слова…

Престон вздохнул.

– Он велел подождать в вестибюле, – продолжал Лото, – и вышел поговорить со мной после пары. Но я же понимал, что он просто отправит меня за выговором к мастеру Госсе, а Госсе напишет письмо отцу, так что я подумал, ну, лучше предвосхитить события и написать отцу самостоятельно, но не нашёл бумагу, а этот, – Лото угрюмо взглянул на вахтёра, – мне не даёт.

– У нас тут не магазин канцтоваров, – ответил вахтёр. Как и все рабочие при университете, он говорил очень непонятно, растягивая слова, как принято в низших слоях общества Ллира. Ещё им, кажется, нравилось грубить студентам – может, это был способ мелочной мести аристократам, которым они были вынуждены прислуживать.

Престон обычно не обращал на их грубость внимания. Он прекрасно понимал, что его материальное положение ставило его ближе к ним, чем к Лото, Саути или даже Эффи. Так что он снова вздохнул, открыл портфель и сказал:

– Погоди, у меня найдётся лист.

– Спасибо, – буркнул Лото. – Может, посоветуешь, как сообщить отцу, что я полное позорище, не употребляя слов вроде «полное позорище»?

Престон вырвал страницу из тетради и протянул Лото, обдумывая положение своего друга. Только когда он пошевелился и ощутил на груди вес значка с драконом, он придумал выход.

– Напиши, что я теперь легат, – сказал Престон. – Что теперь я буду следить за твоим расписанием и поведением. Мастеру Госсе не придётся утруждаться.

– М… отцу понравится, – ответил Лото. – Если б он мог изменить судьбу и сделать своим сыном тебя, а не меня…

Лото умолк, а Престон неловко отвернулся. Он думал не о графе. Перед его мысленным взором стоял его собственный отец, окружённый невозмутимыми и величественными мраморными стенами. Мерцали зелёным пламенем факелы.

Когда Лото закончил письмо, которое Престон проверил на грамматику и орфографию, сунул его в конверт и передал угрюмому вахтёру, Престон опустил руки на стол и спросил:

– А для меня нет посылки?

– Элори, верно? – прищурился вахтёр. Престон кивнул. – Есть. Минуточку.

Вахтёр скрылся в комнате. Престон ждал, а Лото расхаживал взад-вперёд, пыхтел и бормотал себе под нос, что очень отвлекало. Через минуту вахтёр появился снова, неся небрежно завёрнутую посылку потрёпанного вида. Он поставил её на стойку.

Коробка была порвана в нескольких местах, скотч явно вскрывали, а потом поспешно наматывали снова. Обратный адрес его матери был смазан и почти нечитаем. Престон нахмурился.

– Что случилось?

– Все посылки из Арганта проверяют, – ответил вахтёр. – На таможне. Вскрывают. Проверяют, что там нет… – Он будто старался избежать слова «контрабанда».

Престона охватило знакомое тошнотворное чувство гнева. Он схватил посылку со стола и, не проронив больше ни слова, вышел из комнаты. Лото торопливо бросился за ним. Когда Престон остановился чуть дальше по коридору, слегка запыхавшись, друг спросил:

– Ты как?

– Нормально.

У Престона дрогнул голос. Он сел на скамейку и открыл посылку. Пальцы дрожали и не слушались. Лото нерешительно присоединился, помог отклеить скотч.

Престон не смог выразить благодарность, слишком был на взводе. Он порылся в смятой бумаге, которой мама наполнила коробку, чтобы защитить содержимое, и вытащил книгу в тканевом переплёте.

Она была точно такой, какой он её помнил: потрёпанная зелёная обложка, дышащий на ладан корешок, уголки страниц истрёпаны и загнуты. Les Contes de Fées d'Argant par Ulysse Guégan, значилось на ней. По краю обложки шёл замысловатый орнамент из вьющихся лоз, окружающий тиснёный рисунок девушки со змеиным хвостом; её золотые волосы деликатно прикрывали обнажённую грудь.

– Что это? – спросил Лото.

– «Сказки из Арганта», – перевёл Престон. – Просто книжка, которую я читал с отцом в детстве. Хотел иметь её при себе, э-э… ну, по сентиментальным соображениям.

– Сюжет, поди, не оторваться.

Престон коротко рассмеялся.

– Да, там полно драмы и интриг.

Он положил книгу на скамью и встал, чтобы выбросить коробку. Но когда поднял её, внутри что-то загремело.

Престон порылся в бумаге, и пальцы нащупали что-то твёрдое, маленькое и квадратное. Он вытащил предмет и поднял к свету. Это была маленькая бархатная коробочка с золотым замочком.

Престон и не открывая понял, что это такое. Внутри в бархатных складках покоилось мамино обручальное кольцо. Овальный голубой сапфир на серебряном ободке, окружённый мелкими бриллиантами. Свет играл на камнях, раскрашивая стены комнаты трепещущей радугой.

Престон не сказал ни слова, пока взирал на кольцо. Внутри поселилась глубокая тоска по вещам, которые у него когда-то были, но которых он лишился навсегда, и по вещам, которые он воображал себе, но ни за что не смог бы воплотить в жизнь.