Кровь в жилах твоих не остыла, Но ресницы поникли, как никнет пшеница. О, пленница в собственном теле!

– Присяга?

Престон застыл как вкопанный посреди тротуара. Они гуляли по улице вдоль озера Бала, греясь с помощью кофе и пытаясь не обращать внимание на стылые порывы ветра. У Престона получалось лучше, чем у Эффи. Но когда они прошли мимо газетного киоска, под козырьком которого вывесили сегодняшний выпуск «Пост», Престон замер, как испуганный олень.

Эффи поморщилась. Ей не хотелось признаваться, что она была у декана Фогга, а потом позвонила Финистерре. Всё это было крайне сомнительно. А ещё она подозревала, что у Престона только прибавится неврозов, если он узнает, что она прибегает к таким опасным и противозаконным методам.

БОГАТЫЕ БЛАГОТВОРИТЕЛИ ОТДАЮТ ПРИКАЗЫ ДЕКАНУ ФОГГУ! КТО НА САМОМ ДЕЛЕ УПРАВЛЯЕТ УНИВЕРСИТЕТОМ КАЭР-ИСЕЛЯ?

Ниже был шарж на декана – не забыли и о гигантском белом парике – подвешенном на ниточках, как марионетка. За верёвочки дёргал маниакально хохочущий человек в необъятной парчовой мантии и напудренном парике, которые были призваны пародийно изображать устаревшие наряды аристократии. Грубовато, подумала Эффи, но в самую точку.

В первом абзаце говорилось: «Лорд Бенедикт Байрон Саути, 8-й барон Марджетсон, был уличён в давлении на декана Фогга с целью провести консервативные реформы в университете в обмен на щедрое вознаграждение. Одна из предлагаемых реформ – общеуниверситетская присяга, которую обязаны принести все студенты, выказывая непоколебимую верность Ллиру перед лицом текущей войны с Аргантом».

Престон выглядел таким взбешённым, что Эффи не сразу осмелилась заговорить. Аккуратно выбирая слова, она произнесла:

– Хорошо, что его поймали. Надеюсь, им с деканом обоим стыдно.

– Присяга – это примитивная тирания, – сказал Престон. – Мы студенты университета, а не политические агитаторы и не солдаты. Будьте верны лишь знаниям, да? – Он с отвращением покачал головой. – А Финистерре ловчее, чем я думал. Интересно, как он разнюхал.

Эффи так и не смогла заставить себя солгать ему вот так прямо и намеренно. Так что с тяжестью на сердце она призналась во всём. Престон взирал на неё с нарастающим ужасом.

– Эффи, зачем? – ошарашенно спросил он, когда она умолкла. – Нельзя связываться с журналистами типа Финистерре. Ему нельзя доверять.

– Думаешь, я не понимаю? Какой у меня выбор?

С огромной неохотой она наконец упомянула листовки. К этому моменту Престон уже побелел.

– Надо было сказать мне, – тихо произнёс он. – Я бы помог. Сделал бы что-нибудь…

– Нет, – мягко ответила она. – Нельзя. Это лежит за пределами полномочий легата.

Престон поник, и Эффи тут же пожалела о своих словах. Она не собиралась одёргивать его и хотела исправиться, но тут…

– Ладно, – сказал Престон. Он сжал и разжал кулаки. – Не скрывай от меня такое, хорошо?

– Хорошо, – согласилась Эффи. – Но неплохо же вышло, правда? Финистерре унялся, а декан Фогг не сможет ввести присягу, не опозорившись. Конец. Убила двух зайцев одним выстрелом.

– Надеюсь, что так оно и есть, – ответил Престон. Вздохнул, бросил взгляд через озеро. Туда, где сквозь туман над водой едва виднелись чёрные пики аргантийских гор, расплывчатые, словно копоть на оконном стекле. Престон излучал тоску. Горе. Эффи взяла его за чуть подрагивающую руку.

– Всё будет хорошо, – сказала она с уверенностью, которой не ощущала. У неё застучали зубы.

– Может быть.

Выражение лица Престона не изменилось, даже когда подул стылый ветер, взметнув полы его расстёгнутого пальто. Волосы его, и в лучшие времена растрёпанные, достигали теперь новых высот буйности, и стоило признать, это было весьма привлекательно.

Теперь нахмурилась уже она:

– Не мёрзнешь?

– Нет, – ответил он, поворачиваясь к ней. – В Арганте в это время года всё покрыто льдом. На севере, где живут мои бабушка с дедушкой, солнце светит всего несколько часов. Робкая такая жёлтая полоска над горами. – У него сел голос. – Мы с братом катались на санках с холма около дома, а мама на кухне готовила choсolat chaud – горячий шоколад. Мы заходили, вылезали из комбинезонов и грелись, а потом снова шли кататься, дотемна, пока не падали без сил. А папа…

Он оборвал себя, снова отвернулся. Эффи держала его за руку и ждала.

– Папа решал кроссворды. Мог за считаные минуты заполнить весь. А потом, после ужина, он пытался уговорить кого-нибудь на шахматы. Дедушка всегда отвечал: «Риван, хватит выискивать жертв», потому что отца никто не мог победить. Но я каждый раз пытался. Однажды я поставил ему пат и гордился этим.

– Ты же был ребёнком, – сказала Эффи. – Как-то нечестно.

Престон покачал головой.

– В восемнадцать было то же самое. Дальше этого я так и не продвинулся. Он, по крайней мере, не важничал и не задавался. Всегда говорил мне, что я отлично сыграл, даже если ставил мне шах и мат за три хода.

У Эффи в горле встал ком.

– Жаль, что мы с ним не встретились.

– Да. – Престон наконец оторвал взгляд от озера и далёких туманных гор и посмотрел в глаза Эффи. – Ты ему понравилась… то есть понравилась бы.

У Эффи ёкнуло сердце от этой оговорки.

– Я стала бы лёгкой жертвой, это точно. – Она попыталась выдавить улыбку. – Я ужасно играю в шахматы.

Престон тихонько усмехнулся.

– Да ладно. Я не прикасался к доске с тех пор, как он умер. Я теперь тоже тот ещё игрок.

– Это вряд ли.

Лёд на озере начал трескаться с громким стоном, показались прожилки иссиня-чёрной воды. Престон встряхнулся, будто прогоняя мысли из головы, и спросил:

– Тебе не пора к Тинмью?

Он бросил взгляд над головой Эффи, всматриваясь в часы над банком Сегрейв-Сэйр вместо того, чтобы посмотреть на свои наручные. Эффи обратила внимание, что он перестал их носить.

– Да, – уныло сказала она. – Мне пора.

С огромной неохотой Эффи поднялась по ступеням литературного колледжа, прошла, не поднимая глаз, под именами Спящих. «Аньюрин Сказитель. Персиваль аб-Оуэйн. Тристрам Марле. Гелерт Бедвин-Лоус. Робин Кродер. Лоренс Ардор, лорд Лэндевальский. Эмрис Мирддин». В начальной школе их научили мнемонической песенке, и даже теперь в голове звучал её напев. Новообретённое знание о стихотворных размерах начало накладываться на него, над каждым ударным слогом сами собой появлялись числа.

«Что за чушь собачья», – с горечью подумала она. Этот размер. Эти Спящие. Всё это. Она так отчаянно старалась перевестись в литературный колледж и думала, что это утолит глубокую боль в душе. Теперь же она чувствовала лишь обжигающую пустоту.

Она пробралась через переполненный, пропахший табаком вестибюль, огибая студентов в шерстяных пальто и пригибаясь от их локтей, и вошла в аудиторию. Прошла на своё обычное место и села. В голове крутилась одна лишь песенка. Эффи достала тетрадь и экземпляр «Каменного Сада», открыла на помеченной странице.

И лишь тогда она заметила нарастающую вокруг бурлящую тишину.

Чувствуя, как мурашки бегут по коже, Эффи подняла глаза. Студенты сидели на своих местах или входили в дверь, но никто не разговаривал. Никто даже не снимал пальто, не разматывал шарфы и не шелестел бумагами. Все студенты до единого не шелохнувшись смотрели на неё.

Пока Эффи оглядывала аудиторию, пустота внутри неё стала заполняться, словно вода, затопляющая привычные русла. Она заполнилась ужасом, заполнилась болью, заполнилась скорбью. Такой сильной, что ощущение стало почти физическим: к горлу подкатил ком, на глаза набежали слёзы.

Они видели листовки? Или с тех пор прошёл какой-то другой гадкий слух? Может, Финистерре нарушил обещание и натворил что-нибудь похуже листовок? Эффи не знала. Но, поняла она с тошнотворным ужасом, до конца ещё далеко. Глупо было думать, что всё закончится так легко. Горло сжалось так, что она едва могла дышать.

Два места рядом с ней, обычно занятые, пустовали. Остальные студенты держались от неё на почтительном расстоянии, словно Эффи была заразна. Их взгляды были разными – подозрительные, изучающие, откровенно брезгливые – но каждый входил под кожу, словно заноза. «Только не снова», – подумала она, вспомнив своё имя в списке архитектурного колледжа, где Сэйр было зачёркнуто и заменено на гадкое ругательство…

Хотелось вскочить и убежать, но она не могла. Уйти было бы ещё хуже. Выглядело бы так, словно она неуравновешенная, ненормальная, виноватая. Напуганная. Нужно остаться и сидеть с высоко поднятой головой, будто на неё не уставились десятки глаз, будто ни одно из их безмолвных обвинений к ней не прилипнет.

И потому Эффи уставилась прямо перед собой на доску, не моргая и выжидая. Ещё несколько месяцев назад она бы сбежала, не оглядываясь. Теперь – с огромным трудом – ей удавалось держаться. К добру или к худу, но теперь она железной хваткой цеплялась за то, что было ей дорого.

Профессор Тинмью вошёл несколькими минутами позже, нехотя прошёл к кафедре и откашлялся, хрипло прочищая горло. Эффи чувствовала каждый неровный, болезненный удар своего сердца.

– Итак, откройте страницу сорок два, и начнём разбор размера…

Даже когда вокруг зашумели голоса однокурсников, послушно отсчитывая размер, в их тоне слышалось что-то натянутое и встревоженное. И не оглядываясь, Эффи знала, что их взгляды не отрываются от неё. Но по крайней мере, профессор Тимню не заметил ничего необычного и не обратил на неё внимания. Он снова откашлялся и начал лекцию, которую, как Эффи ни старалась, она не смогла расслышать. Сердце слишком громко стучало у неё в ушах.

Ей нужна была «Ангарад» и Ангарад. Зачитанная до дыр книга лежала в комнате, под подушкой, как всегда. Эффи хотелось ощутить знакомую шероховатость страниц и подумать о женщине, которая их написала, о спокойном взгляде её зелёных глаз – маяке во тьме. Но в последнее время на книгу было тяжело смотреть. Потому что, хотя на титульном листе стоял автограф Ангарад, на обложке по-прежнему значилось «Эмрис Мирддин», и, когда взгляд Эффи скользил по словам: «Я буду любить тебя до погибели», – сказал Король фейри, – она чувствовала ужасное, порочное томление по нему, и её тошнило от этого чувства, словно в лихорадке.

Король фейри исчез и унёс с собой волшебство. Но… быть может, книги всё ещё могли предложить ей способ выживания. Они могли стать её якорем в реальном мире, а не предлагать бегство в мир ложный. В конце концов, в этом же и был смысл подхода Тинмью, не так ли? Покончить со снами?

Размышляя об этом, дрожащими руками она полезла в сумку и достала биографию Ардора авторства Рокфлауэра. Бесшумно положив книгу на парту, она открыла помеченную страницу.

«Легко представить, почему он решил сочинить «Каменный сад» – поэму о замёрзшем, неизменном саде, застывшем в жестокой ловушке времени. В саду спит дева и видит сны, разум её трудится, хоть тело и погружено чарами в нетленный покой. И разумеется, на помощь ей приходит благородный рыцарь, который спасает и деву, и её сад, от злого рока».

Что-то улеглось в Эффи, пока она читала. Ей стало спокойнее, будто она на один слой отделилась от реальности. Руки на книге расслабились.

«Сочинить такую поэму – нешуточная задача для слепца, так что Ардор прибегал к помощи амануенсиса. В обязанности амануенсиса входит запись под диктовку. Исторически это часто был раб или слуга; однако в случае Ардора нет свидетельств, что его слуги были грамотны. Поэтому считается, что в роли амануенсиса выступала его собственная дочь, Антония».

На этих словах тишь внутри Эффи забилась, будто стая птиц, взмывающая в небо. Она принялась торопливо листать книгу, выискивая на каждой странице это слово, это имя – Антония. Всякий раз, когда Эффи его находила, она вырывала листочек из блокнота и закладывала страницу. Она так увлечённо погрузилась в это занятие, что, когда профессор Тинмью наконец отпустил класс, она поднялась с места последней, чуть не забыв, что нужно покинуть аудиторию, и уже не заботясь насчёт пытливых взглядов остальных студентов.

Библиотека. Она не стала для Эффи убежищем, несмотря на все усилия последних недель, но Эффи побарывала свой страх решимостью. Она взбежала по ступеням, румяная от холода, втиснулась в лифт и поднялась в книгохранилище. Оно было таким же, как всегда: тёмным, как подземелье, пропахшим сыростью и безмолвным.

Эффи добралась до раздела «А», шагая сквозь слабые, мутные островки света от ламп. Там она повела пальцем по корешкам книг, расставленных по фамилиям авторов – Алдрич, Амити, Апплтон, Ардор. Под фамилией Ардор значилось шесть книг.

Эффи не стала советоваться с библиотекарем перед тем, как направиться в хранилище, так что пришлось рисковать, но, к её изумлению, у неё всё получилось. Самая первая книга оказалась тонкой брошюркой в мягкой обложке, запакованной в плёнку, как делают с букварями. Эффи стёрла пыль рукавом свитера.

«Письма и дневники» – гласило название, автор – Антония Ардор.

Судя по пыли и нераспечатанной плёнке, эту книгу не трогали очень и очень долго. Штамп библиотеки на титульном листе указывал, что её включили в университетскую коллекцию девятнадцать лет назад. «Брал ли её с тех пор кто-нибудь?» – задумалась Эффи. Страницы были жёсткие и без заломов, они слипались при попытке перелистать книгу. Корешок хрустнул – звук вышел громкий и отчего-то приятный.

«22 день лета, 79 год от Н.

Дорогой Дневник!

Мне нынче тринадцать. Дурное предзнаменование, знаю; но всё же я полна надежд. Быть может, глупо. Клементина говорит, что дедушкина смерть знаменует погибель всей нашей семьи, и я вернулась с чаепития в слезах, но мисс Мод сказала, что Клементина повторяет суеверия, подслушанные у родителей, а сама мудрости не имеет. Потом мисс Мод испекла мне сконы со взбитыми сливками, хотя мне вовсе не хотелось есть.

Но это было вчера, когда мне было двенадцать. Нынче мне тринадцать, и, как говорит матушка, я почти взрослая девица. Не знаю, правда ли это и что сие означает, если так. У меня всё ещё остаются куклы и бархатный кролик с пуговицами вместо глаз. Всё ещё остаётся книга сказок, зачитанная до дыр. Мне ужасно нравится история об Исе. Павшем городе. Отец говорит, мне следует прочесть «Нейриаду» (?), если я хочу узнать всю историю целиком, но, когда я попыталась прочесть пыльный старинный том из его библиотеки, меня одолела усталость. В «Нейриаде» нет никаких русалок.

Взрослая я теперь или нет, а батюшка всё равно укладывал меня в постель прошлым вечером. Быть может, в последний раз? Мне так нравится, когда он мне читает, а одна цитата из «Нейриады» засела у меня в голове. «Король может тысячу лет править из замка в облаках». Если бы только детство было таким королевством! Ничто бы не менялось вовек.

До встречи, Дневник!

– А. А.»