И издал боевой зов воин-король, И пошли за ним те, кто ещё уцелел, И […] и точил он ножи, Полыхая […] и любовью [sic] в глазах.

Не выпуская руки отца, Престон медленно повернулся, оглядывая уже знакомые детали зала. В нишах гордо высились статуи, лужи на полу льдисто сверкали, а за окном в сине-зелёной воде снова плавал мастер Госсе с закрытыми глазами и умиротворённым выражением лица. Он спал.

И ещё Престон, конечно, слышал колокола.

– Отец, что это за место? – спросил он тихо, не дыша.

– Не помнишь?

Отец наклонил голову. Глаза его лукаво поблёскивали – Престон уже очень давно не видел этого взгляда, украденного у отца за те проклятые недели, пока он умирал.

– Ты был ещё маленький, а уже знал.

Он использовал аргантийское слово «маленький», обозначающее не только размер. «Ты был ещё ребёнком, малышом, мальчиком». В груди Престона разлилось тепло.

– Кажется, теперь припоминаю, – ответил он. – Кажется, теперь… понимаю.

Он не стал произносить «верю».

Отец улыбнулся ему – ласково и мудро. В глазах не было ни следа пустоты.

– Хочешь осмотреть всё?

– Да, пожалуйста! – с охотой отозвался Престон.

Отец снова ласково улыбнулся ему и повёл по первому залу к проходу во второй. Сердце Престона билось быстро и неровно. Он подобрался так близко. Скоро он их увидит и поймёт, а затем…

Они подошли к постаменту статуи Эффи. Она была изваяна так искусно, так тщательно, скульптору удалось уловить каждую чёрточку лица: дерзко вздёрнутый нос, упрямо выдвинутый подбородок. Рассыпавшиеся по плечам волосы, пойманные в движении, будто водопад, схваченный внезапным наступлением зимы. Линии щёк, чёрточки ключиц, виднеющихся в вырезе лёгкого платьица без рукавов, больше похожего на ночную сорочку. Босые ноги.

Престон задержался у статуи, ища трещины. Ища любую угрозу её целостности. На мраморе не было ничего – ни плесени, ни пыли, никаких ракушек или мха, её не опутывали водоросли… Престон облегчённо вздохнул.

– Ты её любишь.

Он обернулся. Отец, склонив голову, любовался статуей.

– Да. – Престон сглотнул. – Больше всего на свете.

– Вижу, – мягко сказал отец.

– Но мне очень страшно, – прошептал Престон. – Каждый раз, когда она уходит, а иногда даже без причин, я ужасно боюсь, что потеряю её.

Он, конечно, никогда никому в этом не признавался, и уж тем более ни за что не сказал бы этого самой Эффи. Она решила бы, что она – обуза для него. Всё это казалось таким хрупким. Даже эта статуя из прочнейшего мрамора выглядела так, будто рассыплется на кусочки в любую секунду. Это место, которое, вероятно, подчинялось капризам Престона, всё равно не могло уберечь её. Само его воображение было парализовано страхом.

– Может быть, это и значит – любить, – произнёс отец.

У Престона так сдавило горло, что он не смог ответить. Он просто смотрел, не отрываясь, на отца – целого и невредимого, но лишь во дворце из его грёз. Когда Престон проснётся и всплывёт к поверхности, его снова не станет.

– Ну и как это вынести? – наконец спросил он.

Отец не ответил прямо. Вместо этого он попросил:

– Расскажи мне о ней.

– Она гений. – Голос надломился. – Может пробежать текст глазами и сразу запомнить. Она понимает такое, о чём я даже не задумывался. – Он не сдержал улыбку, вспомнив, как она наизусть процитировала ему Мирддина, дерзко сверкая зелёными глазами. – Она смелая. Сама она так не считает, но… – Престон умолк, вдруг задохнувшись от этой мучительной любви. Затем сдавленно продолжил: – Это трудно, любить так сильно. Так глубоко.

Отец ласково посмотрел на него, ожидая продолжения.

– Она такая… – Слова лились из Престона, будто рождались не в голове, а прямо в сердце. – Я и не знал, что способен на такие чувства, которые испытываю к ней, на такие желания, которые приходят ко мне… что способен поверить в такое, что… – Его взгляд упал на изумрудное пламя факелов, коптящих на стенах. – И это чувство, что внутри, / меня раздавит и спалит.

Последнюю фразу он произнёс по-аргантийски – это были строки из старого аргантийского стихотворения, которое называлось лэй. Этот лэй он учил в школе – отец, склонившийся над его столом, листал книгу, указывая на пропущенные детали.

Это воспоминание впилось в него осколком стекла. Отец больше никогда уже не поможет ему с домашним заданием.

А что, если… поможет? Здесь, в подводном дворце. Во сне.

– Сдаётся мне, тебе следует на ней жениться, – поддел отец.

– Может быть. – Престон оглянулся и посмотрел на отца, а точнее, в пространство между ними. В пропитанный солью воздух. – Вот бы познакомить вас с ней.

– Я уже немного познакомился, – ответил отец и протянул руку: – Идём?

Отец неспешно повёл его через порог второй залы, в каменную арку. Самостоятельно Престон сюда ещё не заходил. Звон колоколов нарастал, пока не задрожал под ногами, гулом отдаваясь в сером камне пола.

«Совсем близко».

Третий зал был больше двух предыдущих, он простирался во все стороны. Снова ниши, снова статуи в них, снова факелы с зелёным пламенем, но Престон всё равно рассматривал их. Он поднял взгляд к потолку. Он был сделан целиком из стекла, такого прозрачного, что казалось, будто ничто не удерживает воду, и она вот-вот прольётся вниз и утопит Престона.

Море волновалось. Промчался мимо косяк белобрюхих рыбок, на миг заслонив вид. А потом, когда они уплыли, Престон посмотрел через стекло и увидел в зыбкой зелёной воде внутренний зал Музея Спящих.

Он потрясённо попятился, пытаясь проморгаться.

– Как…

Это казалось невозможным, как и многое другое, но он всё видел своими глазами. Сквозь пол музея он смотрел на собственное тело. Он видел лежащего рядом мастера Госсе, а вокруг – страницы из дневника Ангарад. Много, много долгих и вязких секунд он смотрел на себя, спящего рядом с величайшими авторами Ллира, и чувствовал, как сердце стучит в груди громче звона колоколов.

«Колокола».

Престон повернулся и наконец взглянул на них. Они вырастали из стеклянного потолка и высились серой башней. Они не были ничем прикрыты, но немая вода не замедляла их ход, не заглушала звука. Они всё звенели и звенели, и при каждом ударе вокруг колыхалось море. Этот шум воспринимался не только ушами, но и глазами.

До сих пор их перезвон казался беспорядочным и нестройным. Теперь же Престон уловил ритм, мелодию. Она пела в самых его костях.

– Ты ведь тоже их слышишь? – с отчаянием спросил Престон у отца.

– Слышать колокола в их же дворце – одно дело, – ответил отец. – Расслышать их над поверхностью моря – другое.

Он ничего больше не пояснил, а Престон не нашёлся с ответом. Вместо этого он, поколебавшись, шагнул вперёд, в зал. Здесь не только колокола были достойны внимания. В отдалении, за всеми нишами, за всеми факелами высилась самая большая статуя, какую ему доводилось видеть.

Будто в трансе Престон подошёл. Один постамент был выше него. Престон скользнул взглядом вверх по стопам в сандалиях, по складкам одежд, по заплетённой бороде до короны на голове статуи.

«Это король».

Удивляла поза короля. Он не обнажил меч; он не смотрел в зал, невозмутимый, мудрый и величественный. Нет, он чуть повернул голову, оскалившись в отвращении и ужасе. Ноги его были расставлены, а одежды пойманы в движении, будто он бежал от чего-то. Будто его преследовали.

Испуганный король. У Престона мурашки побежали.

Одну руку статуя подняла к груди, сжимая что-то такое, что никак не получалось разглядеть. Амулет? Монетка? Другую руку король держал на отлёте, закатав рукав до локтя. Только в отличие от всей остальной статуи, эта рука была не из мрамора. Кисть и предплечье отлили из чистого серебра, которое блестело в лучах света.

– Что это? – прошептал Престон, оглядываясь на отца. – Кто это?

Отец ласково улыбнулся:

– Ты сам знаешь.

Престон не знал. В короле впрямь было нечто знакомое, но никак не удавалось ухватить. Мозги буксовали. Взгляд Престона вернулся к статуе. Только теперь он заметил за ней деревянное кресло. Оно было богато украшено резными волнами, а спинка инкрустирована жемчугом. Не просто кресло – трон.

Отчего-то вид этого пустого трона ужаснул Престона. И может быть, именно этот страх заставил его пошатнуться, чувствуя, как дрожат колени, как выступает на коже холодный пот, будто в приступе лихорадки. Престон истаивал.

– Нет, – дрогнувшим голосом произнёс он, – я не хочу уходить.

Отец сжал его плечо тёплой тяжёлой рукой.

– Ты вернёшься.

Престон проснулся от того, что его грубо трясли, обдавая перегаром. Он распахнул глаза и встретился с дикими выпученными глазами мастера Госсе. Наставник держал его за шиворот.

– Ну? – прохрипел мастер Госсе. – Что вы видели, Элори? Что вы видели?

Престон пытался как можно деликатнее освободиться, но это было непросто, учитывая, что профессор вцепился в его рубашку, как в спасательный круг. Он притёр Престона к одному из гробов, лопатки до боли вжимались в мрамор, поддерживающий тело спящего Аньюрина Сказителя.

– Н-ничего, – выдавил Престон. – Просто… просто темнота.

Вероятно, это была самая неубедительная ложь в его жизни. К счастью, мастер Госсе пребывал не в том состоянии ума, чтобы вывести его на чистую воду.

– Что-то совсем разладилось, – пробормотал профессор и наконец выпустил воротник Престона. – Я провёл ритуал в точности как раньше, в зале Спящих, в сиянии их магии, и всё равно…

Престон неловко сел. Он тяжело дышал; занемевшие руки и ноги кололи мурашки. Рвано вздохнув, он сказал:

– Может, в первый раз нам просто повезло.

– Повезло?! – взвился Госсе. – Да это вы – слабое звено, Элори! Вы, упрямый скептик! У грёз нет расписания. Нет отточенных программ. Если вы не в силах этого принять, что ж, придётся мне отправиться в это путешествие в одиночестве.

Престону стало не по себе. Облегчение не приходило. Мог ли Госсе преуспеть, продолжая эти ритуалы в одиночестве? Или дворец на дне моря в самом деле был миром Престона, покорным его бессознательным желаниям? Престон опустил глаза в пол, будто мог каким-то образом разглядеть замок под ним, шов между снами и явью. Но видел только твёрдый прочный камень.

А если прижаться ухом к земле, можно услышать колокола?

Мастер Госсе встал, испустив вздох глубокой досады. Престону осталось собрать страницы дневника Ангарад, сложить их в стопку и вручить наставнику. Не сказав больше ни слова, Госсе повёл Престона обратно по узкому тёмному коридору из музея, на резкий уличный свет и холод.

Престон вернулся в своё общежитие, надеясь на горячий душ и несколько часов спокойствия и тишины. Но надежды его рухнули, не успел он и дверь открыть. Он почуял забивающий всё табачный дым и услышал через тонкую дверь шорох, стук, а затем – приглушённое хихиканье.

Покоем и уединением здесь и не пахло. Глубоко вздохнув, чтобы успокоиться, Престон распахнул дверь.

По коридору натоптали – ничего необычного, но среди тающей слякоти тянулась цепочка из мятой одежды: тут скинули блейзер, там скомкали блузку, здесь оставили чёрные брюки прямо с ремнём. Престону не хватило бы духа описать, что ещё он здесь обнаружил. Он пробрался через всю эту одежду и подошёл к двери комнаты, которую делил с соседом.

Подождал немного, прислушиваясь к приглушённому хохоту с той стороны, а затем резко постучал.

– Да чтоб… – раздался знакомый голос. – Минутку.

Снова зашуршало, послышался какой-то шёпот. Затем дверь распахнулась, явив помятый, но улыбающийся лик Ланселота Альбирика Грея, наследника графства Клэр.

– Привет, – сухо произнёс Престон.

– Привет, – откликнулся сосед, весёлый и запыхавшийся. – Чем могу помочь?

– Я тут живу, помнишь?

– Как я могу забыть? Ты же единственная причина, по которой меня ещё не отчислили.

Вероятно, хотя в последнее время Престон справлялся с этим не очень. На часах была половина одиннадцатого, середина недели, и если он правильно помнил расписание соседа, то он прогуливал занятие. Опять.

Конечно, Престон мало что мог тут поделать. Он напоминал о расписании, тщательно заполнял ежедневник (в который сосед ни разу не заглядывал), и не раз буквально вытаскивал его из постели на утренние семинары. Списывать домашку он не давал, но провёл неисчислимое количество времени за кухонным столом, объясняя темы, мотивы и символы, пока сосед записывал – вяло и без интереса. Но Престона не было уже несколько месяцев, этот свой пост он забросил, и текущая ситуация была плачевная.

– Лэнси? – окликнули из комнаты. – Ты идёшь?

– Нет, – ответил с места Престон, не дав соседу и слова вставить.

Сокращение «Лэнси» всегда казалось Престону слишком уж игривым, хотя именно так звали соседа все девчонки, которых он водил к себе, и некоторые парни. Престон звал его иначе: Лото. Ему казалось, имя вполне подходит, учитывая, что вся жизнь Лото походила на чистое везение. Больше всего, по мнению Престона, соседу повезло родиться старшим сыном одного из самых богатых аристократов Ллира.

Лото прыснул:

– Ты сегодня не дашь мне спуску, да?

– У тебя сейчас пара. У профессора Дамлета припадок случится…

– Я пропустил семь последних пар, – сказал Лото. – Он уже сдался, наверное.

Престон приподнял очки и сжал переносицу: в висках застучало. Наверное, придётся дать отдельное название головной боли, причиной которой послужил Лото. Может, заглянуть в медицинский справочник?

– Уже пол-семестра прошло, – сказал Престон. – Тебе придётся из кожи вон вылезти, просто чтобы набрать проходной балл.

– Ну, теперь-то ты вернулся и присмотришь за мной, – широко ухмыльнулся Лото. – Элори, я так скучал!

Несмотря ни на что, даже на головную боль, Престону пришлось признать, что в Ланселоте Грее было нечто неодолимо очаровательное. Может, дело было лишь в правильном лице: в гордом благородном носе и резком, чётком подбородке, в чёрных волосах, которые он щегольски отпускал до плеч, и в живых тёмных глазах. Казалось, он всегда готов лукаво улыбнуться. Лото был ниже Престона, но крепче и мускулистее благодаря долгим годам регби, поло и, вероятно, какого-нибудь ещё спорта, о котором худородному Престону и знать-то не полагалось.

– Отпусти свою гостью – это будет отличное начало, – сказал Престон.

– Если ты настаиваешь. – Лото обернулся и торопливо зашептал что-то в комнату. Через минуту оттуда появилась какая-то девушка, растрёпанная и кислая. Проходя мимо Престона, она одарила его крайне недовольным взглядом.

Когда она ушла, Престон сказал:

– Я серьёзно. Тебя могут отстранить, а то и отчислить.

– Декан Фогг не посмеет вот так оскорбить графа Клэр.

– Отчисляли и студентов самых голубых кровей, были прецеденты, – сказал Престон. – Сильванус…

– Да-да, Сильванус Чаттерли, печально известный тем, что списал диплом, – перебил его Лото. – Ты уже говорил. Но я не рискую попасться на плагиате. Для этого потребовалось бы взяться за диплом.

«Справедливо», – подумал Престон. Но не декан беспокоил его. А сам граф Клэр. Отец Лото был крайне требователен и холоден к сыну, даже для аристократа. Он не выказывал гордости редкими достижениями Лото и не прощал ему частые ошибки.

Граф Клэр однажды посетил университет, брезгливо осмотрел общежитие и наморщил нос ещё сильнее, попав в неряшливую комнату Лото. Престон нервно стоял у стены, ничего не говоря и чувствуя себя крестьянином в присутствии короля.

Но затем, перед самым уходом, граф подошёл к Престону и опустил руку на его плечо.

– Я слышал, ты лучший студент литературного колледжа, – сказал он.

– Да, сэр, – нервно откликнулся Престон.

– Ещё я слышал, что именно твоими трудами Ланселот получает проходной балл.

– Ну, наверное…

– Значит, ты хороший парень, – сказал граф. – Такой сын сделал бы честь любому отцу. Мне остаётся лишь надеяться, что мой собственный сын возьмёт с тебя пример. Будь он хоть вполовину… – Не договорив, граф вздохнул, глубоко и устало.

И затем, даже не посмотрев на Лото, он ушёл.

Воспоминание было неприятное. Лото следовало бы беспокоиться не об отчислении, а о том, что его оставят без наследства. Но каким бы отстранённым и бесстрастным ни был граф, следовало отдать ему должное: он не заострил внимание ни на акценте Престона, ни на его аргантийском происхождении.

– Но всё-таки, – наконец сказал Престон, – Дамлет, конечно, терпеливый, но его пониманию есть пределы. Хотя бы попробуй добраться до пар на следующей неделе.

– Приложу все усилия, – ответил Лото. – Но ты же теперь можешь меня защищать. Ты же легат литературного колледжа и все дела.

– Я не могу злоупотреблять служебным положением ради друзей, – твёрдо ответил Престон. Такое могло бы сойти с рук графскому сыну, но не единственному аргантийскому студенту на весь университет, сколь бы блестящ он ни был в учёбе.

– Конечно. – Лото окончательно вышел из спальни и закрыл за собой дверь. Волосы у него растрепались, губы слегка припухли, рубашка оказалась полурасстёгнута, но хотя бы штаны были на месте. – Повезло, что у меня Дамлет, а не Госсе, да? Он заходил с утра, искал тебя.

– Что ж, он меня нашёл. К сожалению.

– Чего он к тебе прицепился? – спросил Лото.

У Престона всё расплывалось в глазах, будто он устал, только вот он был вполне бодр. Веки не тяжелели; мышцы не просили пощады. Просто реальный мир – лицо Лото, потрескавшаяся штукатурка на стенах комнаты – уплывал. Вместо него поднимались сверкающие мраморные палаты дворца. Они были полупрозрачными, так что Престон различал реальный мир, но едва-едва.

Он сморгнул, и видение развеялось. Престон тихо вздохнул от облегчения.

– Да просто очередная блажь нашла, – ответил Престон и не соврал, хотя всё равно ему стало не по себе.

– Надеюсь, на этот раз всё не закончится угрозами от журналистов и враждой с министерством культуры.

– Вряд ли.

Престон не стал уточнять, что на этот раз гораздо вероятнее, что всё закончится палатой в сумасшедшем доме.

– Ну, уже кое-что, – ответил Лото. Он похлопал по карманам, будто ища что-то, и спросил: – Как там Эффи?

Престон замялся. Грудь вдруг сдавило.

– Нормально, – наконец ответил он и на этот раз сам не понял, не соврал ли.

– Хорошо, – сказал Лото. Он нашёл пачку сигарет в заднем кармане. Протянул их на открытой ладони Престону как подношение: – Сигаретку?

– Да, – от чистого сердца отозвался тот.

Он с удивлением заметил, что расслабился, а напряжённые мышцы отпустило. Может, так лучше, чем вариться в тишине, не находя, на что отвлечься от воспоминаний о залах дворца, статуях, отце, сверкающем сером мире грёз. Если уж на то пошло, Лото всегда приносил некоторое оживление.

– Спасибо.