Остров Цран целиком соответствовал своему названию. Сауле убедилась в этом к середине первого рабочего дня, когда вышла из конюшни подышать и поняла, что воздух снаружи кажется сладким, как пар от мятного чая.

Лошадей Ивора держали в предгорье, где почва, не отравленная морской водой и еще не такая каменистая, как если подняться выше, позволяла расти разнотравью. Сауле стряхнула прилипшую к потному лбу челку и огляделась. Прибитая копытами дорога змеиным языком виляла по холму и раздваивалась далеко за забором. Одна половина вела к дому Ивора и дальше вверх, к селению эмиров со слагателями. Туда на телеге ночью увезли Анар, а сегодня утром – Ромчика. Спуск же вел назад, к пристани. К хижине Капитана.

Сауле боялась даже думать о ней как о доме, пусть на время именно им и стало жилище Нии и ее отца. Оно ни разу не было похоже на двухэтажную громадину из красного кирпича, в котором семья Сауле с переменной дружностью жила уже пятнадцать лет. Да что уж, одна комната Динарки с гардеробом, пожалуй, вместила бы два дома Керима. Но зато беленые стены и потолок украшали затейливые рисунки звезд и животных, а из-за отсутствия стекол в окнах внутри здорово пахло морем, что одновременно навевало приятные воспоминания о поездке в Египет (тогда Сауле с младшими даже почти не дрались) и напоминало о том, как далеко на самом деле Сауле оказалась от настоящего дома. Даже сейчас, когда селения внизу не было видно, море окружало, с какой стороны ни глянь.

Утром, когда они с Марфой добрались до конюшни, времени любоваться видами не было. Конюх с пожелтевшими от специй усами (на Цране их пихали в еду в сумасшедшем количестве) и навечно застывшими в прищуре глазами встретил их у ворот. У его ног вилась пестрая тощая кошка. При виде Марфы и Сауле та замерла и уставилась на них так же подозрительно, как и ее хозяин.

– Слышала, това, у вас рук не хватает. Примешь работников?

Конюх только пожал плечами.

– Дело это решенное. Меня никто не спрашивал, и ты пустых вопросов не задавай.

День обещал быть томным.

Будто делая одолжение, това Кимьян, главный конюх Црана, провел их внутрь, то и дело останавливаясь, чтобы потрепать очередную любопытную морду, торчащую из стойла. Сауле только и успевала вертеть головой, чтобы рассмотреть гнедых, рыжих, серых в яблоках питомцев Ивора, и покрепче сжимала трость. Уж очень хотелось погладить. Животных Сауле обожала. Марфа, заметив ее беспокойство, подмигнула и с улыбкой качнула головой.

Да, руки лучше держать при себе. Кто знает, какую взбучку может задать конюх за прикосновение к его драгоценным подопечным.

Вместо того чтобы прислушаться к здравому смыслу, Сауле украдкой провела по спине пестрой кошки, которая замыкала шествие, будто следя, чтобы чужаки не лезли куда не следует. Кошка тут же села и стала демонстративно вылизываться. Ну и пожалуйста.

Нужно было отдать Кимьяну должное: в помещении хоть и не пахло розами, но зато поддерживалась чистота. Утрамбованный земляной пол устилали сухие опилки. У дальней стены хранились рабочие инструменты и седла со сбруями. Они тускло и важно блестели в редких лучах, проникающих сюда из трещин в деревянных стенах. Конюх огляделся, и благодушие на его лице снова сменила недовольная гримаса.

– Тинтал! – рявкнул он. Под потолком подозрительно застучало.

«Домовой, что ли?» – грешным делом подумала Сауле, решив, что от Шири можно всего ожидать. Стук приближался, пока из-под незаметного второго этажа не свесились две лохматые макушки.

– Тинтал, – недовольно повторил конюх, – почему воды животине не натаскали?

– Так мы это, това… – сказала первая макушка.

– Замотались, – с зевком закончила за нее вторая. – Ой, а тэ кто?

– Работнички новые, – пробурчал конюх.

– А что умеют хоть?

Марфа непринужденно пожала плечами.

– Всё.

– Ничего, – так же уверенно ответила Сауле.

Конюх, успевший скептически зыркнуть на Марфу, теперь уставился на нее. И Сауле поняла, что дневник Сеятеля достанется ей непросто. Ой как непросто.

Пока мальчики-близнецы Тин и Тал, а никакие не домовые, поили лошадей, конюх успел сказать еще пару ласковых новым работницам. Почти со злорадством Сауле подметила, как скверный характер Кимьяна борется с восхищением. Прежде чем конюх успел сформулировать каверзный вопрос, Марфа уже втянула его в разговор о молодой кобыле, которую заметила в одном из стойл. Животное, купленное в Ратте совсем недавно, нуждалось в объездке, чем занимался обычно сам Ивор. Но по какой-то причине до следующего новотуния хозяин не собирался появляться на конюшне.

– «Почему-почему». Не ваше дело почему.

Марфу конюх решил отправить на выпас, пока он сам мог бы заняться новой кобылой.

– А с тобой что делать, кшанка? – вспомнил Конюх про Сауле. – Чем ты занималась, коль за скотиной ходить не умеешь?

– Бегала, – честно ответила Сауле. Язык у нее теперь явно работал быстрее ног и мозга, вместе взятых.

Кимьян даже не улыбнулся.

– Здесь от работы бегать не выйдет. Тут, конокрад, – и он протянул Сауле вилы, – твое дело – грести.

– Конокрад! Конокрад! – подхватили Тин и Тал. Они шли вприпрыжку, размахивая ведрами, вокруг которых во все стороны разлетались капли. Одна приземлилась прямо на щеку, и Сауле втянула голову в плечи. Это прозвище – конокрад – звучало еще вчера, на празднике, но теперь, когда голова не была забита мыслями о дневнике, появилось время, чтобы погрустить. Сауле хватило косых взглядов по дороге на работу и того, что Кимьян будто побрезговал прикасаться к ее пальцам, когда выдавал инструмент.

Так, с нового прозвища и черенка вил, затертого до блеска в том месте, где его каждый день обнимали мозолистые пальцы, и началась новая карьера Сауле.

«Ей-богу, – думала она, безупречно донеся порцию навоза из стойла до деревянной тачки, – тест по профориентации в десятом классе выдал мне какой-то неправильный результат».

Но даже талантливым людям надо отдыхать. И Сауле проскользнула (скорее, проковыляла, таща за собой вилы) в открытые ворота, стоило близнецам отвлечься. И воздух был сладким, но горячим, как кожа под грудью, когда наконец снимаешь узкий спортивный топик после пробежки.

В тени на заборе висело забытое ведро воды с плавающими на поверхности ошметками сена. Сауле опустила в него распухшие ладони, которые походили теперь на мультяшные руки Микки Мауса. Вода была теплой, но все же немного облегчила боль. В конюшне Тин и Тал хлопали дверьми стойл. Бегали наперегонки. Сауле вынула руки из ведра и стряхнула налипшие травинки. Из нее самой соревновательный дух вышел на первый час работы.

Должно быть, в мальчишек возраста близнецов и ее брата Андрея незаметно устанавливался генератор, способный перерабатывать еду в чистейшую энергию. Мать пихала Андрея во все секции подряд: на бокс, фехтование, английский, скорочтение и вольную борьбу, – а он умудрялся разносить дом, бегая от Динарки, пытавшейся отобрать у него джойстик от игровой приставки. Правда, потом этот генератор рассасывался естественным путем. Иной причины, почему в спортивном лагере у парней не хватало сил, чтобы вечером дойти до душевой, вместо того чтобы «благоухать», создавая вокруг себя зону биологической опасности, Сауле не знала.

«Холодный душ» – как много в этом слове…

Сауле умылась водой, температурой не отличающейся от мочи, и скривилась.

Первое утро на Цране началось со жгучего желания почистить зубы. А еще с громогласного храпа над правым ухом. Данил. Сауле кое-как подняла затекшую шею. CASIO на запястье спящего Ромчика заботливо подсказали: 5:30 по московскому иномирному. С облегчением Сауле собралась улечься обратно. В такую рань можно было еще поспать.

Но оказалось, не можно.

Зашуршали нити ракушечных бус, которые на Цране заменяли входные двери. Капитан перешагивал порог спиной, еще благодаря кого-то снаружи. Наконец, пожелав собеседнику теплых ветров и крепкой мачты, Керим обернулся. В полумраке Сауле заметила, что он прижимает к груди плетеную корзину без ручек.

– О, кого вынесло из моря снов, – шепотом проворковал Капитан, хотя мгновение назад общался с собеседником на тональности радостной чайки. – Сейчас будет завтрак.

И он вытащил из корзины куриное яйцо, вымазанное еще свежим пометом, и гордо потряс им в воздухе, как трофеем.

Со скорой руки Капитана к шести утра перед Сауле, мальчишками и взъерошенной после сна Нией стоял завтрак, достойный королей. Идеальная яичница подмигивала сидящим за столом двадцатью, не меньше, яркими желточными глазами. Рядом дымились две пористые буханки хлеба, зажатые крынками с молоком и холодным травяным чаем.

– Мы скажем спасибо за эту радость, – начал Керим подобие молитвы перед едой. Ния и остальные, пусть и с небольшой задержкой, сказали спасибо. – Пусть пища питает плоть, пусть ветер питает слог, пусть море питает сердце.

– Пусть, – эхом повторила Сауле за дочерью Капитана. И они принялись за еду.

Хотя люди Црана, судя по вчерашнему вечеру, любили поболтать за столом, после молитвы говорить никто не спешил. Ромчик и Ния одинаково тяжело переносили утро, пережевывая завтрак с видом обиженных воробьев. Даня то и дело промахивался чашкой мимо губ, на которых застыла глуповатая влюбленная улыбка. Сауле легко толкнула его ногой под столом.

– Просыпайся, любовничек.

– М? – Даня моргнул и закашлялся.

– Това, – Капитан пару раз хлопнул его мощной ладонью по спине, – что случилось?

– Он просто вчера кое с кем погулял за ручку, а потом этот кое-кто взял и уехал.

– Как это «за ручку»? – Ромчик старался звучать безразлично, но сам подался вперед. – Когда?

– Ребята, – попытался урезонить их Даня.

– Вчера на пляже.

– А ты что, подглядывала? – вонзил кинжал в спину Ромчик. Подлый сплетник.

– Пф-ф.

– Завидуешь?

– Ребята…

– Больше ни слова от меня не услышишь!

– Обещаешь?

– Ребята…

– Так! – Керим ударил кулаком по столу. Вполсилы, но Сауле все равно вжала голову в плечи. Она не специально вела себя как гадина, просто перепалки за завтраком были традицией в доме Беляевых, да и сейчас, судя по улыбкам, никто не воспринимал ссору всерьез. Но Капитана, оказалось, волновало не это.

Он навис над столом и положил руки на плечи Дани. Сжал. Выглядел он как никогда серьезно.

– Идешь работать – оставляешь любовь за порогом. Понял? – Даня, да и все, смотрели на него ошарашенно и молчали. – Просто забудь о своей Анар до ее возвращения. Пусть ее не существует. Раззявам в море нет места.

– Я все понял, това. Убери, пожалуйста, руки, – с трудом произнес Даня, комкая под столом ткань шорт. Таким напряженным Сауле его видела только на рынке, за секунду до драки с одним из стражников.

– Ой, а что это такое интересное? – Сауле приподнялась и потянулась через весь стол, чтобы разорвать зрительный контакт Дани и Керима. Картинно понюхала крынку. – Молоко! Кто-нибудь будет?

– Я, пожалуйста. – Ромчик протянул свою чашку, хотя видно было, что хотелось ему вовсе не молока, а скорее смыться из этого дурдома.

Керим отмер и смущенно захлопал глазами, как филин.

– Что-то я это…

– Я буду внимательней, – пошел на мировую Даня. Он выглядел пристыженным. – Давайте есть.

Чтобы не закапать ненароком чужую руку, когда макаешь хлеб в яичницу (они ели из общей глубокой ковы – глиняной сковородки), приходилось применять чудеса стратегии и реакции. Но хотя желудок Сауле постепенно наполнялся, липкое ощущение, что преследовало с момента пробуждения, никуда не девалось. Даже усиливалось, потому что жар, исходящий от еды, заставлял как следует попотеть.

– Керим, – Сауле чуть не назвала его дядей Керимом, будто он был другом ее папы, – а где у вас здесь можно помыться?

– В бане, – не дала сказать отцу Ния. Сауле не успела обрадоваться, как девочка продолжила: – Через семь перемен.

Что означало «почти через неделю».

Тут же тело зачесалось с утроенной силой. Футболка, в которой Сауле приходилось ходить с тех пор, как она попала в Ширь, показалась ей самой гадкой, зловонной вещью на свете. Сауле в ужасе переглянулась с мальчишками, до которых, похоже, тоже начало доходить.

– Какие вы нежные на своей большой земле, – фыркнула Ния. Она как раз закончила облизывать пальцы от желтка и теперь переодевалась в рабочее за небольшой занавеской в дальнем углу. – Может, вам еще белорыбу на ужин подать?

– Ния, – одернул ее Капитан, собирая со стола грязные чашки. Никого другого он к уборке не подпустил. – Покажи гостям, где у нас стоит ведро и тряпки для обтирания. Не бойся, никто не заставит тебя ходить в дорожной грязи до банного дня.

Последние слова предназначались Сауле.

– Я опаздываю, сам покажи. – В качестве последнего штриха Ния повязала на голову бандану и довольно поправила ее, глядя в мутное подобие зеркала на стене. – Все равно ты после завтрака ничем не занят.

– Ния, – повторил Капитан. Спокойно, но не как штиль, а как затишье перед бурей. Сауле стало очень неловко. Как и мальчишкам, видимо. Ромчик поерзал на стуле.

– А где здесь туалет?

Его не услышали.

– Я пошла!

Капитан, который успел замочить посуду в деревянном корыте, встал у дочери на пути.

– Только сначала покажи дорогу гостям. И я скажу тебе спасибо.

– Пожалуйста, – фыркнула Ния, довольная шуткой. – А вот Ивор не скажет, если ему придется ждать.

– Думаю, Ивор с утра и сам может донести себе до рта ложку каши и завязать портки.

Лицо Нии оскорбленно вытянулось.

– Я ему портки не завязываю!

Ния шагнула к отцу, гордо вскинув подбородок. Еще чуть-чуть – и она бы дышала Капитану в район ключиц. Сауле, Даня, Ромчик, до этого только успевавшие вертеть головами туда-сюда, как зрители на теннисном матче, замерли в ожидании. Оплеуха, заслуженная мелкой задирой, зрела и наливалась соком, готовая сорваться с ветки. Зрела и капля ледяного пота у Сауле меж лопаток. Но прежде чем и первая, и вторая успели сорваться с насиженных мест, произошло неожиданное.

Капитан и его дочь встретились взглядами. И Ния шепотом, одними губами, процедила:

– Отойди.

Потом Сауле будет вспоминать и корить себя за то, что приняла странное поведение Капитана за его мягкотелость перед дочерью. Заудивительную мягкотелость. Хотя разве можно ее винить? Последние три дня вокруг было слишком много удивительных вещей.

Керим отшатнулся, будто от удара в солнечное сплетение. Когда его спина соприкоснулась со стеной, Ния уже выскочила наружу. На прощание издевательски зашуршали ракушки. То ли от звука, то ли от капли пота, наконец стекшей вниз по позвоночнику прямо к резинке трусов, Сауле вздрогнула. В воздухе пахло озоном, как после дождя.

Даня вскочил, чтобы подставить Капитану плечо, но тот уже оклемался и стоял грустный и пристыженный.

– Ты как? – Даня похлопал его по плечу, и Сауле в очередной раз позавидовала и восхитилась, как легко ее товарищу по несчастью даются вот такие жесты.

– Старый ишак. – Керим покачал головой. Колокольчик в его бороде грустно звякнул.

– Пойдем. – Даня перехватил хозяина дома за локоть. – Покажешь мне, где что стоит.

Они вышли, чтобы на улице творить слог. Не такой, как показала им Анар в Муравейнике, но слогмужского разговора. Сауле провела языком по поверхности верхних зубов.

– Я понимаю, что сейчас не совсем подходящее время. Но как считаешь, у них есть тут что-то вроде зубных щеток?

Ромчик, который сидел и все это время грыз подгоревшую корку, хмыкнул. Зная его, это можно было расценить как приступ искреннего смеха.

– Вряд ли. У нас же в древности ничего такого не было. Просто сахар никто не ел, потому что дорого, и зубы не портились. – Ромчик опять взялся за корку.

Сауле с сомнением покосилась на обугленную горбушку.

– А откуда ты все это знаешь?

Рома отложил «зубную щетку» и потер эмаль пальцем. Удовлетворенно причмокнул.

– Одноклассник доклад по истории делал.

С таким великим источником знаний Сауле решила не спорить.

После чистки зубов коркой хлеба и обмывки с помощью жесткого полотенца (к ее вящему ужасу, общего! Хоть Сауле как девушку и пустили первой) и ведра с ледяной колодезной водой – тоже одного на всех – Сауле все равно чувствовала себя грязной. Казалось, что микрочастицы лошадиного навоза забились не только под ногти, но и в поры. Вот такой, отлынивающей и вонючей, ее нашел Кимьян, главный конюх его цранского величества и смерть долгожданного, но не слишком заслуженного перерыва Сауле. Буквально смерть, потому что через плечо конюх перекинул косу, и не одну, а целых три.

– Знаешь, что тэ? – Похоже, Кимьян серьезно сомневался в умственных способностях Сауле.

– Ну, выглядит знакомо.

Пропустив издевку мимо ушей, конюх грубо сунул косы Сауле, опять избегая прикосновения.

– Прокосите здесь все как следует, пока не така жара. Хозяин вчера нашел кершнеца на шее жеребенка. – Рукой он очертил пространство от забора, у которого стояла Сауле, до дальних кустов. Сауле вспомнила утреннее напутствие Капитана о жучках в высокой траве, которые пьют кровь, если присосутся к телу. Кершнецами на Цране звали обычных клещей. – Потом разрешу поесть.

На вопрос, что в меню у почетных работников конюшни, Кимьян только усмехнулся.

– Что из дома снесла, то и ешь.

Из дома Сауле «снесла» аппетитнейший шиш на постном масле.

– И не отлынивать. Работать не коней воровать. У нас даже Кика работает. Да, Кика?

Кошка, которая следовала за ним везде, как маленькая костлявая тень, согласно мяукнула.

На прощание Кимьян смерил Сауле взглядом, остановившись там, где из-под штанов торчал протез. Сауле рано обрадовалась новым шароварам, скрывающим ноги, взамен старым джинсам с обрезанной штаниной. Жители Црана успели разглядеть все в день приезда, поэтому даже к кошке обращались по имени, а к Сауле – нет.

Глядя, как удаляются конюх и Кика, Сауле пообещала себе, что покосит так, как еще свет не видывал. Это будет самый лысый участок острова, да что острова – всей Шири. Но сдержать обещание оказалось не так просто. Близнецы работали косами непринужденно, успевая болтать и подначивать друг друга. Трава, почти достающая им до плеч, падала с таким свистом, что позавидовал бы сам Соловей-Разбойник. Сауле же попросту лупила растительность палкой. На пару секунд та пригибалась к земле, чтобы тут же издевательски распрямиться за спиной. Пришлось искоса подглядывать за Тином и Талом, прежде чем получилось выставить острое лезвие перпендикулярно стеблям. Тогда работа пошла. Сауле даже успела привыкнуть к методичным движениям. Шаг, взмах, снова шаг. Гнетущие мысли пусть не исчезли, но ненадолго отступили. Впервые за два дня в голове воцарился благодатный белый шум. То же самое Сауле ощущала, когда на стометровке шиповки вгрызались в землю, мгновение за мгновением приближая ее к победе.

Нет, не думать о беге!

Взмах, шаг. Еще взмах. Трава вокруг конюшни сухая и пахла не свежестью, а пылью и медом. Интересно, девушку, невесту эмира, уже выдали замуж? Вряд ли. Сауле узнала бы. Почувствовала, хотя и не могла объяснить почему. Даже сейчас горестная, на грани истерики, песня, которая позвала ее в Ширь, едва слышно звучала в ушах. Так море поет в ракушке, навсегда разлученной с ним.

Лезвие косы нашло на камень, и Сауле споткнулась, тут же выйдя из полузабытья. Но песня никуда не делась. Только вот никакая это была не песня. Близнецы бросили работу и бегали туда-сюда по поляне, окружая что-то пищащее. Прямо над их белыми головами металась, вопя, маленькая черно-белая птичка.

Забыв про угрозу клещей, Сауле пошла к ним, раздвигая море травы руками.

– О, конокрад! – тяжело дыша, начал Тин. Или Тал – Сауле их не слишком различала. – Помогай.

Несмотря на кровь, росой повисшую на траве, на миг показалось, что птенцы в порядке. Но потом разум заботливо подкинул детское воспоминание о петухе, мечущемся по двору без головы, и Сауле поняла, что покрытые пушком тельца просто бьются в конвульсиях. Только один из всего выводка был еще жив и натужно пищал, пытаясь убежать от близнецов, помогая себе недоразвитыми крыльями. Крылом. Второе осталось лежать в траве, как отброшенный хвост ящерицы. К горлу подкатила тошнота.

Сауле умела общаться с детьми не так хорошо, как Даня, но у нее были младшие брат и сестра. Потому, если б Тин и Тал расплакались из-за случайно убитых птенцов, она смогла бы их утешить. К чему она не была готова, так это к холодному, прагматичному спокойствию, с которым мальчики разглядывали скошенное гнездо.

– Надо добить. – Первый близнец снова прыгнул, не давая птенцу нырнуть в кусты. Сдавшись, тот просто распластался на земле, зажмурив глаза-бусины.

Второй близнец облегченно выпрямился и карикатурно обтер лоб ладонью.

– Фух-х. Тупая сеноедка, успокоилась наконец. И ты замолкни! – Он замахнулся на осиротевшую птицу-мать, которая растерянно крикнула и увернулась от руки. Сауле вздрогнула.

– Испугалась?

Сауле не боялась крови. На ежегодной диспансеризации первая вызывалась в кабинет, где медсестры брали в плен ее указательный палец, чтобы проколоть и присосаться к нему прозрачной трубкой. Не раз поливала перекисью ранки хныкающей Динарки, а потом и Андрея. Оттирала пятки еще не разношенных кроссовок от бурых пятен. И не отворачивалась – никогда, никогда,никогда не отворачивалась, пока грязные бинты под ледяными руками в перчатках исчезали, оголяя пустоту, где раньше начиналось колено.

Вот и сейчас не отвернулась, пусть усилий это стоило почти столько же, сколько тогда, в больнице. Второй близнец фыркнул на брата. Мол, нежный какой. И наклонился, легко подняв замершего птенца. Сауле не успела перехватить его руку.

– Ну, чего, боишься за птичку-сестричку? Лови, а то как кину!

– Не надо, – снова подал голос первый брат, но его злой близнец уже разжал пальцы, и птенец шлепнулся прямо в подставленную ладонь Сауле.

Он уже не пытался убежать, просто тяжело дышал и попискивал, положив голову на сгиб большого пальца. Сауле почувствовала, как дрожат руки. Оба близнеца смотрели на нее с выражением нашкодивших щенков и ждали реакции. Хоть половину рабочего дня они обзывались и норовили подставить подножку, Тин и Тал все еще были детьми, которых волновало мнение старших.

Но, к сожалению для них, дрожь Сауле была лишь эхом дрожи птенца, распластавшегося на ладони. Быстрей, чем мозг, среагировала свободная рука. Сауле сама не поняла, как схватила мальчишку за рубашку и приподняла. Пару раз встряхнула.

– Нравится?! – Мальчик дернулся, но Сауле держала крепко. Затрещала ткань. – А ей, думаешь, приятно? Приятно?

– Тин, – пропищал второй брат.

Значит, жалостливая половина этого дуэта – Тал.

– Пусти, дура!

Тин попытался ударить, но Сауле просто вытянула руку, и кулак прошел по касательной. Так. Вот она поймала обидчика, а дальше что? Так далеко Сауле не загадывала и теперь оказалась в ловушке с истекающей кровью птицей и двумя мальчишками, один из которых норовил лягнуть побольнее, а второй – занудить до смерти.

– Довольно!

От резкого окрика Сауле разжала пальцы, и Тин чуть не свалился на землю. Он тут же спрятался за брата, который испуганно смотрел на Марфу. Быстрым шагом она приближалась со стороны пастбища.

– Сауле? – И хотя это был первый раз за день, когда она услышала свое имя, а не дурацкое прозвище, захотелось виновато опустить голову. От привычного хитрого веселья Марфы не осталось и следа. С поджатыми губами и напряженными плечами она напомнила Сауле мать.

– Мы попросили помочь, – Тал кивнул на поляну, – а она дерется.

– С этим вам надо было помочь?

Марфа мельком посмотрела на раненого птенца. Строгий излом бровей дрогнул и смягчился.

– Вы двое – обедать, – вздохнула женщина. Тин и Тал переглянулись. – Мне что, вас пнуть для резвости?!

Близнецы бросились прочь.

– Ненавижу детей. – Марфа проводила их взглядом и обратилась к Сауле: – А ты-то чем думала?

Сауле было открыла рот, но Марфа покачала головой.

– Нет, молчи. Тебя здесь и без того не жалуют, а застань вашу потасовку не я, а Кимьян, как бы он выставил все перед Ивором? Преступница с большой земли напала на детей Црана из-за тупой птицы!

В любой другой ситуации Сауле посмешило бы слово «тупой» из уст Марфы. Будто мама матерится за рулем. Но сейчас было не смешно. Воображение подкидывало страшные картинки. Прощай, дом, прощай, дневник Сеятеля, – привет, скала, с которой Сауле непременно бы скинули в наказание. А еще она чуть не подвела Ромчика и Даню.

– Ну, дай посмотреть, – смягчилась Марфа, склонившись над подставленной ладонью. Цокнула языком. Нос защекотал запах нагретых на солнце волос. Сауле всхлипнула, хотя глаза были сухими. – Маленькая сеноедка. Они умные, но, видно, не слишком дальновидные, раз вьют гнезда так близко к людям.

– Ему можно помочь? – Этот жалобный хриплый голос не мог принадлежать Сауле.

Марфа ничего не ответила. Птенец в ладони зашевелился. Достаточно было просто сжать пальцы и прекратить мучения. Сауле почувствовала, как желчь подкатывает к горлу.

– Я не буду его убивать. И никому не позволю.

Сауле задумалась, как славно было бы забрать птенца домой, не в хату Капитана, а в Москву. Как доказательство, что Ширь не привиделась ей во сне.

Марфа будто прочитала ее мысли.

– Из раненого зверя выйдет славный питомец. Неважно, как далеко от дома ты его заберешь, чем станешь кормить, в какую клетку посадишь, – он все равно будет тебе благодарен. – Марфа осторожно погладила пестрый пух над клювом. Птенец прикрыл глаза. Не от удовольствия – от страха. – У нас говорят: птичка, лишенная неба, будет искать его в хозяйских глазах. Правда, это присказка про девок из утешных домов.

Марфа хмыкнула и продолжила:

– Но подумай, как ты будешь о нем заботиться? Таскать птенца на работу не выйдет: он помрет просто от жары и тряски, – а оставаться дома нельзя. От твоего старания зависит, как скоро Ивор соизволит отдать дневник.

– А Керим? Он весь день дома.

Сауле попыталась было ухватиться за соломинку, но и та безжалостно обломилась в руке.

– Этот птенец только твоя забота. Не переоценивай гостеприимство Керима. Или его трудолюбие. У них не просто так нет никакой скотины. Керим никогда не знал ничего, кроме корабельного дела. Итак, что будешь делать?

Свободная рука Марфы оказалась у Сауле на плече. Она не утешала – скорее, помогала поставить точку.

Глаза, обеспокоенные, синие, как увядающие васильки, встретились с глазами Сауле. Они ждали ответа.

– Не знаю.

– Я понимаю…

– Ничего не понимаешь! – Сауле стряхнула чужую руку. Ей как никогда захотелось остаться одной, пусть даже одиночество это не выходило за пределы собственного тела. – Решать судьбу живого существа мне раньше как-то не приходилось! У нас в мире, представь себе, чтобы поесть мяса, достаточно его купить. Даже в магазин не обязательно ходить! Хотя откуда тебе знать, что такое магазин. – Сауле начала заговариваться, но остановиться уже не могла. – У нас, когда у ребенка умирает любимый зверек, родители, как правило, врут, что он просто сбежал! Дети не гоняются за птенцом, чтобы добить, потому что быстрая смерть милосердней! И не надо на меня так смотреть, я знаю, что близнецы не специально. Я знаю и все равно злюсь! Но я не знаю, что делать.

– Поступай, как тебе угодно. – Сауле щелкнула зубами – так резко пришлось замолчать. Безразличие в чужом тоне испугало ее. Так пугало ее равнодушие любимого тренера еще год назад.

– Марфа…

Женщина покачала головой.

– Нет. Ты говоришь, что не знаешь, как поступить, но на самом деле уже все решила. Это доброе решение. А еще – глупое и немилосердное. Но спорить я не стану. – Марфа в последний раз взглянула на Сауле. Раздражения в ее голосе не было. Только жалость и смирение. – Последний иномирец, которого я знала, в благодарность за доброту получил меч под ребра. Приятного обеда, Сауле.

Марфа ушла, а Сауле осталась стоять. Невесомое тельце на ладони казалось невыносимо тяжелым из-за груза ответственности, который к нему прилагался.

– Пока-пока, птичка! – помахала Ния, повторив за Сауле. – Теплых тебе ветров.

Девочка не слишком поняла, зачем в самый солнцепек тащиться куда-то в поисках гнезда сеноедок, но спорить не стала. Еще и подлечила ранку на обрубке крыла простеньким сложением. Ожидаемо никакой слог не мог отрастить новое.

Дочь Капитана так неожиданно подкралась к Сауле со спины, что чуть не превратила обед, который принесла, из обычного в поминальный. Вместе они набрели на россыпь валунов подальше от конюшни и отыскали в их тени гнезда, полные пищащих клювов. Прежде чем подкинуть раненого птенца в одно, Ния без доли брезгливости подобрала жменьку земли с птичьим пометом и натерла им серый пух.

– Чтоб убрать людской запах.

Еще раз убедившись, что мамочек-сеноедок не видно, Сауле с Нией преступно подселили птенца к его новым братикам и сестричкам и принялись наблюдать в тени куста. Голод вернулся, и Сауле с благодарностью набросилась на принесенный обед. Тут их и нашли близнецы, которые со скуки слонялись по округе. Подойти они не решились, но и издалека замечательно нервировали.

– Чего, тебя хозяин выгнал наконец? – крикнул Тин. Сауле стала отличать более шумного и дерзкого из двоих братьев.

– А подойди, расскажу, – погрозила кулаком Ния.

– Не с теми ты водишься, конокрад!

Ни Тал, ни его брат не сдвинулись с места.

«Не кричи на них, это дети», – напомнила себе Сауле.

Ния же сдерживаться не стала:

– А с кем ей водиться? Не с вами же, ослами?

– Лучше с ослами, – не остался в долгу Тин, – чем с тобой!

На это Ния вскочила с места, чуть не пнув открытый бурдюк с водой.

– Подойди и скажи мне этов глаза!

Близнецы сделали ровно противоположное: опустили головы и поспешили прочь.

– Хозяин тебя распустил! – напоследок крикнул Тал.

Тяжело дыша, Ния шлепнулась обратно в траву. Сауле прикусила щеку, чтобы не улыбнуться. Развернувшийся на глазах обмен любезностями не слишком отличался от тех, что разворачиваются в коридорах школ, когда шестиклассникам захочется отлупить друг друга пакетами со сменкой. Ния же, судя по грозному виду, этот словесный поединок приняла чуть ли не за дуэль на револьверах.

– А почему у Тинталов одно имя на двоих? – перевела Сауле тему.

– Разве на большой земле как-то иначе?

Она заверила Нию, что так оно и есть. Оказалось, что близнецы в Шири считались если не погрешностью в воле богов, то как минимум шуткой. Имя ребенку выбиралось еще до рождения, из имен бабушек, дедушек или кого-то из правящих эмиров. А если рождалась двойня, оно попросту делилось на два. Первенцу доставался первый слог, а менее расторопному близнецу – второй.

– Значит, если твою бабушку звали Ния, а родился бы мальчик, то он бы так и остался Нией?

– Ну, был бы какой-нибудь Нияр. А вообще, я – совсем другое дело. Мама у меня из-за моря, из Цадана. – Дочь Капитана задумчиво поправила бандану в своих несвойственных жителям Йонов каштановых волосах. – У них там такой традиции нет. «Ния» на их языке – «путеводная звезда». Маме нравились звезды. Ну, то есть так отец говорит. Ее звали Хансаит. Только я не знаю, что это значит. Но она умела рисовать.

– Это твоя мама расписала стены?

Ния кивнула.

– Красиво. Жаль, рассмотреть не успела. Странно твой папа на Даню взъелся с утра.

– А я с ним согласна.

Сауле удивилась, но ничего не ответила. Разговор опасно подходил к моменту ссоры, которую Сауле «посчастливилось» застать. Она думала, куда же направить разговор в этот раз, но Ния, видимо, по-своему растолковала ее молчание.

– Осуждаешь?

– Немного, – честно ответила Сауле.

– Разочарована? Наш разговор вчера. Я не послушалась.

– Да не в этом дело. – Еще никто не менялся после одного-единственного разговора, тем более если разговор этот был не с психологом, а с девушкой средней красноречивости. Это Сауле и сказала. Ния недоверчиво покосилась на нее. – Суть в том, что вы с отцом оба друг друга стоите. Не спорь!

Сауле перебила девочку, готовую протестовать:

– Только Керим это понимает, а ты – пока не очень. Но это возраст такой, знаешь, полный непониманий.

– Говоришь как эмирэсса, – фыркнула Ния. Сауле не стала обижаться на сравнение с прокуренной старухой.

– Говорю как та, кто уже через такое прошел. – Ну, почти. Сауле все еще считала, что от матери ей достались только жесткие волосы и умопомрачительные темные глаза. – В общем, ты в следующий раз попытайся не спорить. Отец и сам тебе уступит, вот увидишь.

– А вот Ивор… – начала Ния и тут же замолчала.

– Думаю, Ивору нечего делать в ваших с отцом делах. При всем уважении, – лицемерно подытожила Сауле, которая сама в эти дела уже забралась по локоть. С другой стороны, Ния вроде как сама спрашивала совет.

Остаток дня после того, как Сауле распрощалась с дочерью Керима, прошел без происшествий. К вечеру вернулись конюх и Марфа, чтобы напоить и почистить лошадей. Поменяв опилки в стойлах, Сауле оказалась предоставлена самой себе. В гордом одиночестве спускаясь в деревню, она заскучала по музыке в наушниках. Ничто так не отвлекало от боли в натруженных мышцах, как немецкий кальянный рэп или, на худой конец, Марина с ее алмазами.

Когда на полпути культя в протезе заныла так, что Сауле собралась лечь и заорать прямо посреди дороги, со спины послышался цокот копыт. Ромчик и остальные работники в услужении эмиров возвращались со смены. Все нехотя подвинулись, и вниз Сауле доехала с ветерком.

Дома их уже ждал горячий ужин от Капитана и не менее горячий Даня. Буквально горячий. Гений додумался надеть в море свою майку без рукавов и обгорел до золотистой корочки. Пока Сауле и Рома соскребали со дна миски остатки местного аналога окрошки, Даня сидел (потому что лежать было больно) с холодным полотенцем на голове и обмазанными сметаной плечами. Сауле, конечно, знала, что влюбленность делает людей рассеянными, но чтоб настолько… Это она и не постеснялась сообщить другу. Пока Ромчик от смеха кашлял окрошкой, Даня умудрился покраснеть еще на пару тонов. К моменту, как он пришел в себя, вернулась Ния, и было принято решение прогуляться, чтобы оставить капитанскую дочку наедине с, собственно, Капитаном. Сауле надеялась, что к возвращению дом будет стоять целым. Перспектива ночевать на конюшне с Кимьяном или в обшарпанной хате, которая пустовала, пока туда не заселили Марфу и Варму, совсем не радовала.

Втроем иномирцы прошлись по деревне, которая снова ожила после возвращения работников. Запахи готовящейся еды приятно щекотали нос, а вот взгляды местных, которые Сауле чувствовала даже затылком, вызывали только тоску по толстовке. Хотелось натянуть капюшон по самые брови, но для такого наряда даже вечером было жарковато, да и внимания он бы привлек не меньше. Даже на Даню, до сих пор обмазанного сметаной, смотрели меньше. Но именно он увел Сауле и Ромчика к каменистому берегу, где компанию им составили только сети, разложенные на просушку, и маленькие желтые крабики. Кцапы – так они назывались. Именно из них, по словам Дани, а не из рыбы, готовился гуляш, которым угощали в «Лимонной хате». А еще с моря начинающий рыбак заметил какое-то красивое место, до которого им обязательно нужно было добраться.

Вот так, обмениваясь новостями минувшего дня, они и шли. Даже Ромчик, который обычно жалел слов, размахивая прутиком как указкой, поведал о том, как устроен быт у эмиров. Бывшие правители северного Йона сейчас жили в сети пещер, не сильно отличавшихся от Муравейника в Ратте, только обставленного побогаче. И без того узкие коридоры были заставлены резными сундуками и дорогими безделушками, из-за которых двум слугам приходилось протискиваться буквально нос к носу, спеша по очередному поручению капризного старика. К каждому эмиру было приставлено минимум по трое, как правило, детей. Ромчик был чуть ли не старшим. Его определили к эмирэсс Сварне. Именно она в первый день задавала Анар каверзные вопросы. Ромчику же повезло целый день слушать истории эмирэсс из давно ушедшей молодости, которые остальные служки, видимо, успели выучить наизусть.

– Из полезного, – Ромчик ковырнул прутиком камешек, и тот поскакал по макушкам собратьев, – примерно ничего. Зато работа несложная, главное – не заснуть. И коллеги ничего.

Ромчик фыркнул. Слово «коллеги» плохо вязалось с кучкой белобрысых детей в средневековых одеждах.

– Ничего? А ты им, судя по всему, очень понравился. Как они его провожали, Дань, ты бы видел. Особенно девчонки. – Сауле подмигнула. – Смотри, как бы к дому Керима завтра не пришли сваты. Вы та-ак обнимались на прощание!

– Сваты к невесте приходят, вообще-то.

Даня на ворчание Ромчика многозначительно промолчал.

– Да не нравится мне никто! – взорвался тот. – Нам домой надо дорогу искать, а не шашни крутить.

Похоже, что обвинение в наличии человеческих чувств его искренне оскорбило.Шашни, это откуда Ромчик взял такое слово? Дальше давить Сауле не стала, вместо этого перевела тему на свой день на конюшне. Честно сказать, она немного завидовала Ромчику и его работе в прохладе пещер. Да и Дане, который за ужином болтал про снасти и то, как рыбаки любят петь пошлые песенки, пока тянут добычу. Ее же история звучала как череда жалоб.

Жаловаться Сауле не любила. Поэтому пропустила саму работу, перейдя сразу к истории с раненым птенцом. И если Даня ожидаемо порадовался, услышав счастливый конец, то Ромчик красноречиво промолчал.

– Осуждаешь? – Сауле повторила вопрос Нии.

Ромчик дернул плечами.

– Нет уж, скажи, – не отстала она. – Ты ж у нас биолог.

– Ботаник.

– Ну, это состояние души.

Ромчик криво улыбнулся.

– Тут не нужно девять классов заканчивать, чтоб понять, что решение глупое. – Обычно Ромчик предпочитал слушать, но, когда начинал говорить, уже не останавливался. – Предположим, мать примет больного птенца, а не убьет, как обычно делают все животные. Вот он дожил до момента, когда пора вылететь из гнезда. И что? Может, он и не разобьется, потому что сеноедки живут на земле, но вот какая-нибудь ласка или лиса съест его с удовольствием.

– Ты в гадалки заделался? – огрызнулась Сауле. – Будто была идея получше.

Ромчик посмотрел ей в глаза и переломил прутик пальцами. От сухого хруста внутренности сжались в тугой узел.

– Господи. – Даня поморщился. Он посмотрел на Ромчика так, будто видел в первый раз. Сауле порадовалась, что не оказалась на месте мальчика. Под таким печально-удивленным взглядом хотелось сразу просить прощения. Вот и Ромчик не выдержал, вместо ответа принялся изучать свои пальцы с обкусанными ногтями. Половинки прутика он выбросил.

Если Сауле и вынесла какой урок из всех своих перепалок с младшими братом и сестрой, так это то, что тишина после ощущается во сто крат хуже, чем синяки или ссадины. На тех хотя бы можно йодовую сетку нарисовать. С досады Сауле пихнула тростью попавшийся на пути валун и чуть не упала. Тот оказался легким и с металлическим стуком покатился вперед. Не поднимая взгляда на мальчишек, Сауле проследила его траекторию, пока не уперлась в скалу, торчащую из воды.

– Вот она! – Даня ускорил шаг. – А с берега еще красивее.

Посмотреть и правда было на что. Видимо, когда-то скала была частью отвесной каменной гряды, но волны и ветер сделали свое дело. За годы она успела обзавестись порослью живучей муравы и гнездами чаек, которые раскричались при виде троицы незваных гостей.

Галька вперемешку с иномирным мусором на этом безлюдном пляже сменялась песком (мусор никуда не девался). Скала намертво вросла в него и нависала над водой, точно сгнивший зуб чудовища. Она казалась практически черной на фоне буревой завесы, на закате ставшей светло-бирюзовой, словно загадочные глаза русалки. Вид ее одновременно пугал и захватывал дух.

– Каково это – умереть здесь, – выдохнул Ромчик. Сауле обернулась. В руках он держал тот самый «валун», на который прежде наткнулась трость. Он оказался железной каской, чуть изъеденной ржавчиной, но в общем целой.

– А я думала, на тебя вдруг меланхолия напала, – пошутила Сауле и прикусила язык. Вспомнились подробности попадания Ромчика в Ширь. Он пропустил слова мимо ушей. Развернул каску затылочной стороной, открывая взгляду две дыры с рваными краями.

– Наша? – прохрипела Сауле.

Даня заглянул Ромчику через плечо, и мальчишки обменялись понимающими взглядами.

– Фашистская. – Ромчик ткнул в полустертую гравировку орла. – Хорошо сохранилась. Даже не заржавела.

Сауле тихо порадовалась, что к каске в комплекте не шел череп хозяина. С такими дырами на железе вопрос, попал ли тот в Ширь живым, исчез сам собой.

– И что нам с ней делать? – спросил Даня. Впечатление от красивого вида постепенно портилось, а Сауле сегодня нуочень устала грустить. Она выхватила каску у Ромчика, пошла к морю и зачерпнула мелких камешков. Часть просыпалась вниз через дырки, небольно застучав по кроссовкам.

– Даня! – позвала Сауле. – А вот ты умеешь пускать блинчики по воде?

Вопрос был скорее риторическим. Он точно умел. В комплекте к поддельным тапкам «Пума» и носу в веснушках почти всегда шли способности вроде починки велосипедной цепи, рубки толстых пней на аккуратные чурбачки и, разумеется, мастерского кидания гальки в реку, чтобы та оставляла за собой круги.

Они встали плечом к плечу у самой кромки воды. Запуская руку в каску, как в ведерко с попкорном, Сауле старалась повторить движения запястья, какими Даня запускал гальку в полет. Даже Ромчика с его маской безразличия на лице выдавал соревновательный блеск в глазах и закушенная губа. Молчание нарушали только дыхание и плеск воды. Но вот брошенный Сауле камушек взлетел и, вместо того чтобы утонуть, скользнул по поверхности. Снова прыгнул. Раз, два, три…

– Четыре! – вскрикнула Сауле.

– Пять, – победно усмехнулся Ромчик. Его ехидное выражение портила только челка, крысиными хвостиками налипшая на лоб.

– Восемь.

Даня снисходительно похлопал Ромчика по плечу. Скоро закатный воздух наполнился возгласами, объявлявшими счет. К тому моменту, как солнце окончательно скрылось за бурей, Сауле немножко охрипла.

Опустевшая каска осталась лежать на песке, а мальчишки и Сауле не спеша побрели назад к деревне.

– Славное место, – устало, но радостно подытожил Даня. Они уже решили, что по возможности будут собираться под скалой каждый вечер, но Ромчику почему-то взбрело в голову придумать ей еще и название.

– Мы и так в окружении ширьских мест и слов. Пусть это будет только нашим.

В соревнование их мозговой штурм перерасти не успел. Сауле и Даня почти одновременно предложили наречь место встречи Скалой из «Короля льва», что хоть и подходило под описание, но ломало язык. Ромчик победил с отрывом. После недолгих уговоров он все же пересказал сюжет фильма, из которого и взял название для их тайного убежища – Пикник у Висячей скалы. Группа девушек отправилась на прогулку к каменной гряде и бесследно исчезла, не оставив ни улик, ни свидетелей. И теперь их подругам и учителям из пансиона предстояло жить с этой потерей, постоянно ожидая новостей, которые никогда не придут.

– А самое страшное, – таинственно произнес Ромчик, – что все произошло днем.

Фильмы учат, что ничего страшного не происходит при свете солнца, но оно все равно происходит. Сауле слушала выдуманную историю, так похожую на ее собственную, и думала, почему простые человеческие проблемы иногда пугают не меньше, чем мистическая сила на далекой австралийской скале. Тиски страха на сердце не ослабли ни по пути домой, когда шум волн сплетался не с тяжелой тишиной, а с бессмысленным, но теплым разговором; ни тогда, когда ткань, смоченная в воде из колодца, наконец коснулась потной шеи; ни в тот момент, когда тяжелая голова опустилась на подушку (они все-таки были в Шири, пусть только в богатых домах). Так бывает, если никак не можешь нащупать, в чем же на самом деле кроется причина беспокойства.

И, как бывает еще чаще, Сауле поняла все лишь между сном и явью, стоило упрямому сознанию вывесить белый флаг, уступая забытью. Жаль, что такие откровения, известно всем, невозможно вспомнить, проснувшись.

Марфа оказалась права. Выбор и его последствия были только на совести Сауле, и не стоило рассказывать мальчишкам про птенца, подкидывая предмет для спора, в котором не может быть правых. Сауле знала, что в словах Ромчика есть здравый смысл. И знала, что Даня знает. Сам же Ромчик, пусть и строил из себя уроженца Шири, на самом деле был обычным подростком с кучей проблем.

Сауле постоянно забывала об этом. Но забывать было нельзя. Пусть казалось, что с первой встречи на пляже прошла вечность, их хрупкому тройственному союзу было лишь три дня. А противостоял он целому миру.

Капитан перевернулся во сне, и кровать под ним скрипнула. Перед глазами встал прутик, легко разломившийся на две части.

Неразумно пилить ветку, на которой сидишь. Плакать в суп, который и так уже дважды посолили. Нести свои горести людям, у которых своих хватает.

Даня захрапел, и в полудреме Сауле нахмурилась. Про суп – странная мысль. Вроде суп и должен быть соленым, а их с мальчишками варево предполагалось сладким. Компот дружбы?

Сауле решила, что больше не станет солить компот. Пусть ее зовут конокрадом и плюют вслед, пусть менталитет местных поставит тысячу моральных дилемм. Мальчишки услышат от Сауле только хорошее. Может, еще пару шуточных жалоб. Она будет оставлять свои проблемы в конюшне и спускаться в деревню налегке. Будет шептать обиды в раковины на берегу и швырять их обратно в море, чтобы услышать их могли только рыбы.

Ложь всегда легко давалась. Еще с тех пор, как после первой двойки за контрольную по математике, которую Сауле получила после пропущенной из-за соревнований темы, мать запретила ей ночевки у Саши на целый месяц. Единственная подруга, по ее мнению, отвлекала дочь от самого главного: тренировок и учебы. Тогда папа, который никогда не спорил с воспитательными мерами жены, лег рядом с Сауле на зареванную подушку и просто спросил, почему бы не научиться списывать. И – о чудо! – Сауле научилась. Как научилась стирать переписки и придумывать жалобные отмазки для учителей. В чем Сауленикогда не отлынивала и не врала, так это в спорте. Важные вещи, считала она, требовали честности.

На секунду тяжесть вернулась и снова сдавила грудь. Мальчишки же были важны?

«Ну конечно», – одернула себя Сауле. Так она и не будет врать им. Просто недоговаривать. Все ради скорого возвращения домой.

Очередная ложь брошенным камнем растревожила душу и не утонула, а прыгнула дальше. Создавая новые и новые круги. Так за маленькой ложкой тянется все большая и большая ложь.

«Ложка? Ложь? Какие глупости иногда подкидывает сонный мозг», – сквозь дрему Сауле улыбнулась и заснула окончательно.

На следующий день на конюшне она первым делом пошла проведать гнезда в камнях и увидела пеструю любимицу конюха с налипшим на морду пухом. Кошка уже не показалась Сауле такой тощей. Ведь наелась та на дни вперед. Про судьбу птенцов мальчишки так и не узнали.