Инесса ехала в фамильный особняк в карете, запряженной огненными лошадьми-элементалями.

Она хмурилась и покусывала губы, размышляя о случившемся.

Половину дороги она спорила сама с собой, но все-таки решила послушаться Лютикова.

Раз он сказал, чтобы она не обращалась к отцу, значит, так тому и быть. Дурачина, конечно, однако он был так убедителен, так строго зыркнул… Инесса поежилась, но скорее от удовольствия, чем от трепета.

Оставшуюся дорогу она вспоминала поцелуй и думала о том, каким может быть их будущее.

Карета въехала в район предместий, за окном начали проплывать особняки. Квартал дома Огня был вымощен красной яшмой. Уже начало смеркаться, и зажглись фонари — не казенные светящиеся камни, какие можно встретить по всей Державе, а чистое бездымное пламя.

Кучер остановил карету перед фамильным особняком Рюминых. Одно из самых престижных мест в квартале. Вокруг четырехэтажного дома распростерлись ровные лужайки, вдоль дорожек тянулась живая изгородь с огненно-оранжевыми цветами у подножия.

Инесса вышла из кареты и, цокая каблучками, пошла к дверям.

На площадке светился фонтан. Жидкое бездымное пламя лилось, как вода в обычном фонтане. Это зрелище удивляло как простаков, так и сведующих магов. Последние знали, насколько сложно заставить Огонь перенять свойство другой стихии. Такое под силу только магу высших рангов. Например, ее отцу.

Вид родного имения заставил ее усомниться в своем решении. Лютиков понятия не имеет, насколько могуществен род Рюминых! Он не брал это в расчет, когда просил ее не вмешиваться. Но она-то знает, поэтому может принять адекватное решение.

Граф Челищев, конечно, опасен и обладает огромным влиянием, но разве может он отмахнуться от ходатайства графа Рюмина? Даже если он потребует что-то взамен, а этот старый чудак обязательно что-то да потребует, то разве заломит цену?

Речь ведь не о дележе земель, в конце концов, а об одном человеке! Не о маге враждебного рода, не о генерале. Обычный служилый дворянин, отставной капитан. К тому же волколак, коих и за людей не считают.

На самом деле Лютиков ни разу не обычный, но это знает только она.

То-то он обалдеет, когда через пару дней его выпустят!

«Спасибо, ваше сиятельство», — скажет он, пряча свою горячую признательность за чопорной вежливостью. «Отблагодари меня как полагается, волчара!» — скажет она с загадочной улыбкой.

И пусть только попробует куда-то убежать, сославшись на дела, разбойник! Ведь если бы не она, он сидел бы в кандалах на Арене.

Решено.

Когда дворецкий поприветствовал Инессу и впустил в дом, она сразу спросила:

— Отец дома?

— Да, госпожа, его сиятельство здесь. Он еще работает у себя в студии, распорядился не мешать ему. Если у вас не срочное дело, то лучше подождать до ужина.

— Спасибо, Себастьян.

Инесса поднялась в свой будуар, переоделась.

Села за трельяж и уставилась в зеркало. Выпятила губы, прищурилась. Перевела взгляд бледно-голубых глаз на зеркало сбоку, разглядывая рельефный профиль лица — прямой нос, мягкий изгиб губ, ровную линию, идущую от подбородка к горлу.

Она собрала руками волосы к затылку и тут же вспомнила поцелуй у решетки. Как он схватил ее за волосы, волчара! Она сжала пальцы, потянула… Больно, неприятно. А тогда было приятно.

Чертов Лютиков!

Бросив перчатки на стол, Инесса решила все-таки не идти к отцу. Лютиков разберется. Она не хотела удивлять его. Хотела удивиться сама.

В дверь постучали.

Неужели уже зовут на ужин?

— Да-да? — сказала Инесса. — Войдите.

Вошел отец — граф Павел Креславович Рюмин. Высокий, с длинным волосами, убранными в хвост. Бородка вокруг рта была с седыми полосками по бокам, но в центре сохраняла рыжину.

Инесса повернулась на стуле.

— Папа?

— Инесса, где ты пропадала? — спросил граф Рюмин.

— Я? Я ездила в Университет.

— Так поздно? — поднял черную бровь он.

— У меня там проект на кафедре зачарования.

Граф Рюмин кивнул.

— Это славно. Сегодня ужинаем не дома, собирайся со мной на встречу.

— Ну-у, — протянула Инесса. — Я так устала сегодня.

— Пока ты ездила к Корнилию, то пропустила много светских раутов, дорогая. Надо наверстывать, положение обязывает.

— Как скажешь. Что там, званый ужин?

— Да. Весьма необычное приглашение, должен сказать. Мы едем в гости к графу Челищеву.

* * *

Говоря о том, что жизнь в стенах Арены была сносной, я не упомянул про систему наказаний, или, если говорить конкретнее, пыток.

Поскольку бойцы находились в положении невольников, то соблюдать баланс между кнутом и пряником никто особо не стремился. Занимаясь мучительством, надсмотрщики сочетали приятное с полезным и потому ни в чем себя не сдерживали.

Регенерация волколаков позволяла мучителям разгуляться на полную — все равно при смене обличья раны затягивались, даже смертельные для обычного человека.

Разве что потеря конечности или крупного органа могла обернуться увечьем во всех формах, да и то не всегда. Всё зависело от того, насколько волколак владеет Яростью, а досконально в этой теме не разбирался никто. Заживает, и ладно.

Иногда пытки над волколаками принимали исследовательский характер. Это если за дело брался не рядовой надсмотрщик с ограниченной фантазией, а маг, интересующийся природой Ярости. В этом случае пытку называли вивисекцией.

Невольники-волколаки шептали это слово с ужасом. Не перед болью — перед неизвестностью. Что делали на вивисекции, никто не знал. Не все после нее возвращались, а те, кто возвращался, ничего не рассказывали. Не хотели или не помнили, или лишались дара речи.

Вот на вивисекцию меня и отправили.

Казалось бы — красава, Жоряныч, устроил себе жопу на ровном месте! Вот надо было тебе непременно засосать Инессу! Ан нет, худа без добра не бывает.

Маги — твари занятые, так сразу время на пытки и не найдут. В ожидании вивисекции меня посадили в карцер.

Это была бетонная комната с ледяным полом и стенами. Не просто холодными, а намеренно остуженными до появления инеевой корки. Не обошлось без магии Льда.

За спиной лязгнула металлическая дверь.

Я сделал шаг вперед, изо рта вырвалось облачко пара. Мебели в карцере, разумеется, не было, кругом бетон с острой бугристой поверхностью.

А везение мое заключалось в том, что в углу на корточках сидел Репей.

Он нахохлился и обхватил колени руками, пальцы втянул в рукава кафтана. Мясистый нос, который и в обычных условиях был с красными прожилками, теперь покраснел, как помидор. На похожей на топор бороде висели сосульки.

— Живой, дружище? — спросил я.

— Ба! Какие люди! — воскликнул Репей радостно, но тут же помрачнел и добавил: — И ты здесь, Георгий… Хреново.

— За что тебя сюда?

— Они считают, что я им рассказал не всё. А повязали меня на контрабанде… сам знаешь чего.

— А ты рассказал всё?

— Да пошли они на хер, засранцы! — сверкнул черными глазами Репей. — А ты-то? Как здесь… — Он осекся и проговорил севшим голосом: — Черт возьми… это ты был там? Палец мне большой показывал.

— Я.

— Я не стрелял, Георгий.

— Знаю.

Помолчали.

— Я на Арене только затем, чтобы сбежать, — сказал я. — Это часть плана.

— Хреновый план, честно тебе скажу, — проговорил Репей, стуча зубами.

— Какой уж есть. Я здесь уже пятнадцать дней, успел все изучить: кто, где, что и когда. Сегодня вот еще дорогу до карцера узнал, а скоро с вивисектором познакомлюсь. Так много открытий!

— Мне бы твою жизнерадостность, — буркнул Репей. — Или ты умом двинулся? Из Арены, насколько я знаю, еще никто не сбегал.

— Это потому что мы с тобой сюда еще не попадали. Где тебя держат?

— Камера у нас отдельная. Мы ж не бойцы, нас на склад засунули. Слева несет едой, справа — порохом. Башка от него уже трещит, как с похмелья жуткого. Эти засранцы в огнестрельном оружии ничего не понимают. Вот дали нам ружья и порох. Говорят, стрелять на арене будете. Мы им — а патроны? Они глазами хлопают. Для них что магия, что порох — чудеса непонятные.

— Это хорошо, — хмыкнул я. — Это можно использовать.

— Например?

— Как насчет что-нибудь взорвать?

Репей ухмыльнулся и потер замерзшие ладони.

Обсуждение подрыва нас даже слегка согрело в этом морозильнике. Но план пока не созрел. Появились новые возможности, не более того. Со своей стороны я делал ставку на приближающееся полнолуние.

— Ты, главное, тут не помри, — сказал я, когда мы обсудили все возможности и условные знаки, которыми можем при необходимости обменяться. — Хитри, рассказывай небылицы, тяни время. На этой неделе мы отсюда свинтим.

— Хотелось бы верить. Меня тут все равно в живых не оставят. Отправка на Арену — это лишь отсрочка. За порох положена виселица.

Я похлопал его по плечу.

— На положено хуй наложено, так у нас в армии говорят.

Репей ухмыльнулся в бороду, а я продолжил:

— Не раскисай, дружище. В подполье потом развернешься. Кстати… — я задумался, стоит ли сейчас загадывать вперед слишком далеко.

— Чего?

— Ты ведь порох не в розницу толкаешь, а сотрудничаешь с кем-то, кто против магов?

— Не исключено, — осторожно проговорил Репей.

— Возможно, мне твои связи тоже пригодятся. А еще возможно, что в будущем с торговли порохом снимут запрет.

Репей хохотнул, а когда понял, что я говорю серьезно, вгляделся в мое лицо неверяще.

— С чего это вдруг, Георгий?

— Ничто не вечно. Мы обсудим это, когда выберемся. Только имей в виду, что тогда ты уже не сможешь отмалчиваться и расскажешь мне все. Как и я тебе.

— Если ты нас вытащишь, то я готов полностью посвятить тебя в свои дела, Георгий. Я и без того твой должник, ты уже спасал меня.

— То не считается, — отмахнулся я с клыкастой ухмылкой. — Ты же мне шикарные темные очки подогнал, забыл?

Репея увели из карцера первым. Для него-то карцер и был наказанием, а для меня — лишь комнатой ожидания перед настоящей пыткой.

Было холодно. Превратиться в мохнатого волколака я не мог, потому что был в серебряных наручах, которые уже стали привычными за время, проведенное на Арене.

Наручи были похожи на те, что выдавали посетителям Канцелярии, и это наводило на неприятные мысли. Эти структуры действовали заодно, в крепкой государственной связке и согласно с идеологией магов, в которой волколакам отводилось незавидное место.

По сути, Арена и Канцелярия были крупными шестеренками одного механизма. Я оказался в особом положении только благодаря частным разногласиям при дворе.

Вельяминов хочет использовать меня в своих целях, моя же задача заключалась в том, чтобы быть не марионеткой, а песчинкой, из-за которой этот механизм заклинит. А что с ним делать дальше — разберемся.

По моим прикидкам, уже был поздний вечер, когда лязгнул засов, и дверь карцера открылась. На меня уставились взведенные арбалеты, послышался голос:

— Вылезай, Кусака. Пора на вивисекцию.

* * *

Меня отвели в особую палату. Она напоминала больничный кабинет и одновременно лабораторию алхимика. Мне вспомнилась комната Тиноватова, где стояли склянки со всякой мерзостью и пахло мертвечиной.

Здесь, правда, пахло иначе. От множества эфирных соединений свербило в носу, сквозь этот ядреный коктейль пробивался слабый запах крови, хотя ее видно не было. Кафельный пол чистый, операционный стол тоже.

Отдельной нотой звучал запах сладкого парфюма. Он исходил от мага, сидящего за письменным столом. Маг обернулся и, увидев меня, расплылся в улыбке. Я узнал Аверия Матвеева, арбитра Арены и двоюродного внучка графа Челищева.

Сейчас на нем был белый халат поверх богатого камзола.

— Молчаливый Кусака доставлен на вивисекцию, — доложил охранник.

— Попался, который кусался, — игриво проговорил Аверий. — Давайте этого красавчика на стол, и можете идти.

Держа меня на перекрестье прицелов арбалетов, меня уложили на операционный стол, присоединили наручи к стальным креплениям. Руки и ноги обхватили толстыми кожаными ремнями.

Ядро в груди заметалось в тревоге. Оно чувствовало всю безысходность положения, дергалось из стороны в сторону. Я старался сохранять спокойствие и отвлекал себя тем, что рассматривал обстановку и запоминал все, что может пригодиться.

Видя мое спокойствие, Ядро тоже угомонилось. "Спи и копи силы, — скомандовал я ему, — Все будет хорошо.

Насчет того, будет ли все и вправду хорошо, у меня были резонные сомнения. С одной стороны, чемпиона Арены не должны покалечить, с другой — ожидать можно было чего угодно.

Охранники ушли, мы остались с Аверием наедине.

Так близко я видел его впервые. Он был не так молод, как казался. По сеточке морщин в уголках глаз можно было предположить, что ему не меньше тридцати. Тем страннее выглядел его румянец и блеск светлых кудряшек. Вблизи я заметил и его расширенные зрачки, что наводило на определенные мысли.

— А вы точно доктор? — сказал я.

Аверий нервно хихикнул и погрозил мне пальцем.

— Эк тебя угораздило ко мне попасть, животинка ты наша. Ты ж чемпион. Сидел бы косточку грыз тихонько. Но нет же, балагурить вздумал. Что с тобой теперь делать?

— А что ты обычно делаешь?

— Ты мне не тыкай, зверина ты ебаная, — все с той же улыбкой сказал Аверий.

Я решил его лишний раз не провоцировать. Как говорил Вельяминов, надо быть хитрее, в конце-то концов.

— Тогда и вы не обзывайтесь, — сказал я. — Мне, знаете ли, и без того неуютно здесь.

Аверий рассмеялся.

— Я могу вскрыть тебе черепную коробку и мы вместе посмотрим на твой мозг.

— Боюсь, что ничего интересного вы там не увидите.

— А в этом ты прав. В твоих мозгах нет ничего, что бы меня заинтересовало. Я имею в виду вообще твою личную память. Ты волколак, зверь. Так говорят. Но я-то знаю, что Ярость — это колдовство, низшая форма магии. И вот это действительно интересно. Скажи-ка мне, какую форму ты успел освоить?

Я не собирался ему рассказывать о своих возможностях. Мне было на руку, что он, хоть и смотрит глубже, чем большинство магов, но все-таки считает Ярость низшей магией.

— Вы видели меня на Арене, — сказал я. — Это моя форма. Третья, кажется.

— Врешь, — пожал плечами Аверий и воткнул мне в руку шприц.

Я напрягся, видя, как он надавил на поршень, и в мою кровь вливается какая-то бурда.

Аверий выдернул иглу, и в следующее мгновение мое тело пронзила дикая боль. От места укола потекли жгучие волны, словно едкая кислота.

Я рванулся, напрягая мышцы. Кожаные ремни заскрипели, но от усилия реакция только пошла быстрее. Напряжение перешло в судороги, боль достигла пика. Я стиснул зубы и зарычал. Глаза закатились под лоб.

Вдруг боль схлынула. Я выдохнул. Сердце бешено колотилось, по лицу струился пот.

Аверий смотрел на меня ласковыми карими глазами, словно теленок, увидевший кусочек сахара.

— Даже не закричал, — резюмировал он с легкой обидой. — Это коллоидное серебро. Жидкая форма, чтобы тебе было понятнее. Пилюли с ним полезны для здоровья. Для человеческого, ясно дело. Я лично принимаю.

— Попробуйте внутривенно, очень бодрит, — проговорил я, отдышавшись.

Аверий радостно засмеялся.

— Воздержусь, — сказал он, утирая выступившие слезинки. — В кровь опасно даже для человека. Введи я чуть больше, ты был бы уже мертв. Это была мизерная доза. Я называю ее дисциплинарной. Это чтобы ты не врал мне. Я знаю, кто ты, Георгий Лютиков. И знаю, что ты принимал четвертую форму.

— Вот как? Выходит, у нас есть общие знакомые?

— Был один, пока ты его не убил, — рассмеялся Аверий. — Небольсин мне рассказывал о твоих талантах и наследственности. Четвертая форма — это уже особые отношения с Яростью. Ты даже не представляешь, как я счастлив нашей с тобой встрече.

— Не могу сказать то же самое.

— Мне нет резона тебя препарировать, волколак. Мне нужно то, что глубже, в твоем духе. Еще точнее, я хочу добраться до того, чему ты служишь.

— Я служу себе.

— Ошибаешься. Ты служишь Ярости.

До сих пор о Ярости как о какой-то разумной силе говорил только Сигмар, когда упоминал, что она вершит природный суд или может сподвигнуть волколаков на восстание. Я считал это олицетворением инстинктов, но Аверий придерживался другого мнения.

Аверий отошел и вернулся с двумя шприцами, которые положил на медицинский столик рядом.

— Вы когда-нибудь слышали о шаманах Каруба? — спросил он вдруг.

— Не слышал.

— Их практики по недоразумению относят к чернокнижию. Но оно и понятно, Держава воюет с Карубом. Увы, магия бессильна против Ярости, поэтому приходится искать иные пути.

— Что вы собираетесь сделать?

— Об этом тебе знать не обязательно. Ты правда думаешь, что я тебе расскажу о своих планах, а заодно прочитаю лекцию о магии?

Аверий взял один из шприцов и сделал мне внутривенный укол.

Содержимое второго шприца он впрыснул себе, после чего лег на кушетку у стены.

— Спокойной ночи, — сказал он и хихикнул.