Всех новоиспеченных артистов, подготовивших номера для выступления на сцене, Генрих Савельевич направил в прокатные мастерские, подобрать себе костюмы для этих выступлений.

Уже в коридоре мастерских запахло нафталином, как из раскрытого старушечьего сундука. А внутри совсем не продохнуть. И какого тряпья тут только нет! В глазах рябило от позументов, галунов, пожелтевших кружев. Костюмы всех мастей и эпох. Нет только костюмов для клоунов.

Акробаты и жонглеры бойко хватали «онегинские» брючки и рубашечки-апаш. Это для сцены. Прихватывали и пиджаки, чтобы носить их в жизни. В общем, приоделись ребята.

Отчаянно рылся я в куче тряпья и наконец вытащил на свет божий широченный клетчатый костюм с толстяка и канареечного цвета жилет.

— В порядке, Глеб, — одобрил мою находку Павлик.

Он уже откопал на какой-то полке рыжеватый купеческий парик. Это для меня. Себе Павлик костюма не искал. Костюм белого клоуна давно уже висел у него дома в шкафу. Его сшила тетя Поля по указаниям Павлика. Костюм получился точно такой, как у Макса: голубой, из подкладочного блестящего шелка. И так же завершался у шеи туго накрахмаленным белоснежным жабо, на которое ушла значительная часть подвенечной фаты тети Поли, много лет хранившейся в комоде, как облако воспоминаний о счастливом событии в ее жизни.

Единственно, что Павлику нужно было достать для белого клоуна в прокатных мастерских, это нелепо-традиционные золотые туфли на высоком каблуке. И он их нашел. Золоченые оперные дамские туфли. Примадонна, носившая их, видно, обладала сложением грузчика, и все же туфли Павлику здорово жали. Кое-как напялив туфли, Павлик ковылял по мастерской на полусогнутых и находил утешение в затертом изречении: «Искусство требует жертв».

Ботинок для рыжего в мастерских, конечно, не оказалось. Но Павлик подмигнул мне.

— Спокойно, Глеб, не теряй баланса. Ты мой партнер, значит, всегда будешь в порядке!

Дома Павлик бросил свои золоченые туфли на пол и крикнул мне:

— Сиди тут, жди, а я смотаюсь на минуточку в Первый цирк.

И на что надеется? Тоже мне великий комбинатор!

Но через полчаса Павлик уже поставил передо мной два огромных циклопических ботинка, а рядом положил клоунскую палку-батон. И спросил:

— Гений я или не гений?

Павлик, конечно, гений. Как и у кого ему удалось выпросить ботинки и палку, просто непостижимо!

Ботинки болтались на моих ногах, как два колокола. Павлик неожиданно ударил меня батоном по голове, и — вот чудо! — никакой боли. Желтая бамбуковая палка-батон формой напоминала самоварную трубу. Длинный конец трубы был расщеплен для смягчения удара, а также для звукового эффекта. Звук, получаемый от соприкосновения батона с головой клоуна, давал все основания предполагать, что эта самая ответственная часть человеческого организма треснула пополам. Такой эффект, как показала практика, наверняка обеспечивал смех или, по крайней мере, хорошее расположение зрителей.

Подведя итоги всем нашим усилиям, Павлик нашел, что для выступления в программе «Цирк на сцене» мы вполне готовы.

Меня одолевали сомнения. Неужели то, что мы «натворили», похоже на дело? Две недели репетиций — и пожалуйста: артист, клоун… Правда, плюс еще два месяца занятий с Василием Петровичем и участие в пантомиме. Но все равно это смешной срок. А вот будет ли смешным наше антре? А почему бы и нет? Не смешные клоуны это разве не смешно?

Вся надежда на снисходительность зрителей. В афише, конечно, укажут, что выступают студенты, да еще первокурсники. Но кто купит билет на такой концерт? Вот потеха — выступать перед пустым залом! A-а, будь что будет!

Сомнения сомнениями, а где-то внутри зрела радость, как в детстве перед днем рождения. Неизвестно какой, но подарок будет.

День рождения «Цирка на сцене» не заставил себя долго ждать. Слонимский не сидел сложа руки.

Это был день волнений, окончательной доработки, подчистки в общем-то несложных, скороспелых номеров. Правда, среди примитивного нагромождения иногда сверкали вспышки настоящего мастерства. Манеж бурлил, гудел, взрываясь неистовыми криками доморощенных режиссеров. Постановщиками номеров были сами исполнители, и часто между партнерами возникали конфликты, особенно в групповых номерах.

Конфликты улаживались довольно быстро, на затяжные дебаты не было времени. И к вечеру все было готово.

До начала представления еще целый час, а «Цирк на сцене» в полном составе уже галдел и суетился за кулисами клуба.

Я чувствовал себя неважно. Весь день от волнения ничего не ел. В ногах слабость, голова слегка кружилась. Ох уж этот Слонимский, ни единым словом не упомянул в афише, что выступать будут студенты! Даже не намекнул. Билеты расхватали с боем.

Павлик плотно пообедал и чувствовал себя великолепно. Да и остальные участники гордо поглядывали вокруг. Это не шутка — быть включенными в первый концерт. Отбирали-то лучшие номера. Павлик чуть не сорвал себе глотку из-за бешеной саморекламы. Серж, конечно, поддержал нас, и вот мы в числе первых.

Павлик гримировался сам. Все у него получилось как у Макса: губы сердечком, трагический треугольник бровей и уши пунцовые, как у мальчишки, пойманного в чужом фруктовом саду. Подводила голова. У лысого Макса она была обсыпана пудрой. Серж посоветовал Павлику обрить голову. Павлик изменился в лице. Не помогло даже знаменитое изречение «Искусство требует жертв». Павлик ограничился бриолином, и прилизанная голова его сверкала, как у иностранного дипломата.

Меня гримировал Серж. Он поставил рядом с зеркалом обложку немецкого рекламного журнала «Дас программ». С обложки на нас глядело удивительно размалеванное лицо знаменитого французского клоуна Фрателлини. Неожиданно Серж достал из кармана картонный нос на ниточке и приладил его к моему лицу. Затем, посматривая на обложку, он при помощи растушевки, а где и пальца, ловко разделал гримом мой «фасад». Сходство с Фрателлини было поразительным: такая же сиреневая картофелина вместо носа, те же дугообразные обезьяньи брови над щелочками глаз и громадный рубиновый рот до ушей.

Я влез в свой широченный клетчатый костюм и, с трудом передвигая исполинские ботинки, вышел из гримировочной.

Студенты захохотали. Павлик победоносно орал:

— Ну, что я говорил, у кого лучшая клоунада?

За кулисы вбежал Слонимский:

— Начинайте уже! Вот босяки… Немедленно начинайте!

Возникла небольшая паника у занавеса: заело веревку. Занавес раздвинули руками, и перед затихшими зрителями появился Серж. На нем была знакомая бархатная толстовка, в которой на вечере выпускников щеголял Павлик. Серж не стал обременять публику даже коротким вступительным словом, он сразу доложил уважаемым гражданам, что сейчас их порадуют акробатическими шутками эксцентрики «два — Кольфед — два». И тут же на сцену выскочили оба акробата, «иностранный» псевдоним которых так не вязался с их внешностью, что не оставил ни у кого из зрителей сомнений в их рязанском происхождении.

Представление «Цирк на сцене» шло полным ходом. Приближался и наш с Павликом выход. Монотонно мотался я в темноте кулис, нервно поеживаясь от озноба, пытался отвлечься, вообразить себя где-то в другом месте… Но воображение буксовало, и я вновь оказывался за кулисами и страдал. Скорее бы уж на сцену!..

Мелькнуло озабоченное лицо Павлика.

— Блег, где ты? Приготовься, нас объявили…

Я сразу обмяк. Даже не заметил, как Павлик выскочил на сцену. В ушах однотонно звенело. Вдруг адский грохот все заглушил. Что это? Ах да, наш шумовой эффект. Постарались акробаты, организованные Павликом. Значит, пора…

Бросил на сцену палку-батон и страшным усилием заставил себя нелепо скакнуть и плюхнуться рядом с палкой. Ну?.. Где же смех? Я лежал среди удивительной тишины. Вот ужас! Поднял голову, взглянул в зрительный зал и встретился с сотнями широко раскрытых глаз. И вдруг глаза эти сузились и словно исчезли. Раскаты хохота, как первый весенний гром, потрясли стены зала. Зал качался.

А я, подброшенный какой-то невидимой пружиной, уже стоял на ногах. Смех разрастался. Волнения как не бывало. Я плавал, летал, порхал в своих пудовых ботинках и наслаждался свободой движений. Фальцет лился ручьем. И «зачепился» и «сломанался» вызвали оглушающие взрывы смеха. Антре катилось как по рельсам. Удивительное это чувство — власть. Власть над сотнями людей. Я повелитель! Стоило мне дрыгнуть ногой — смех, взвизгнуть — хохот. Все получалось, все ладилось. Может, хохот и не был таким оглушающим, но мне, впервые выступавшему перед зрителями в роли клоуна, он казался гомерическим. Я был потрясен способностью создавать в зрительном зале безудержное веселье. Так вот, оказывается, какой талант был зарыт во мне! Павлик тоже великолепно вышагивал по сцене и бойко, как петух, выкрикивал свой текст. Каким коротким показалось нам наше выступление! Хотелось купаться в смехе еще и еще. Но оба стаканчика уже очутились под одной шляпой, а мы с Павликом — за кулисами.

Ах как приятно принимать поздравления! Отовсюду сыпались удары по плечам и спине, нас обнимали, жали руки. Я растерянно улыбался. Павлик держал марку, принимал поздравления как должное.

В гримировочной Павлик, покрывая лицо густым слоем вазелина, небрежно процедил:

— Ну вот, Глеб, мы уже и на коне. Надо будет поставить вопрос в Центральном управлении о досрочном окончании этого техникума. Ты как думаешь?

Как думаю? Мог ли я сейчас думать? Я даже не понял как следует, что предлагает Павлик. Аплодисменты победным салютом все еще звучали в моих ушах, и мне казалось, что мы сейчас можем всё, и даже поставить вопрос в Центральном управлении.

Серж объявил антракт. Очень хотелось еще раз услышать похвалы и поздравления. С лихорадочной быстротой выскочил из гримировочной.

Зря я опасался, зря ругал Якова Борисовича: концерт нравился зрителям. Это оказалось легко объяснимым. Сезонники-строители, переполнившие клуб, не были искушенной аудиторией. Цены на билеты низкие, а накал страстей на сцене необычайно высок. Несложность трюков студенты возмещали такой бешеной самоотдачей, что зал то и дело взрывался аплодисментами.

Неудивительно, что все имели успех, все ликовали и, толкаясь за кулисами, жаждали похвал. Приходилось сыпать комплиментами направо и налево в надежде на взаимность.

Но вот страсти понемногу утихли, весь косяк комплиментов был поднят на борт. Я уже охотился за мелкой рыбешкой. И вдруг усмотрел в кулисах кита. Колька Зайков! Он не участвовал в сегодняшнем концерте и, видно, пришел из зрительного зала. Наш штатный критик Зайков, вечно всем недовольный, его похвала будет особенно весомой. С трудом скрывая радость, я спросил как мог равнодушнее:

— Что скажешь, Коля?

Зайков поджал губы.

— Честно, Глеб?

Что-то екнуло внутри.

— Конечно…

Зайков вздохнул и стал косить глазами в сторону.

— Мне было стыдно за тебя…

Бывает, шутник плеснет в бане холодной водой сзади на распаренного голого человека, тот обязательно вскрикнет. Я не вскрикнул, но молниеносно отскочил от Зайкова, обожженный его ледяной репликой. Что за человек этот Колька Зайков? Обожает видеть все в мрачном свете.

Я рассказал Павлику о мнении Зайкова. Павлик рассвирепел.

— Нашел кого спрашивать! Тоже мне авторитет. Дохлая селедка! Это он от зависти…

Я знал: Павлик с предубеждением относится к Кольке. Но все-таки странный Зайков парень. Все меня поздравляли, только ему стыдно за меня. Выходит, все ошибаются, один он прав?

…Все билеты были проданы и на второе представление «Цирк на сцене». Теперь уже я сидел в зрительном зале, а Колька дрожал за кулисами. Посмотрим, придира Зайков, чем ты сам блеснешь?

Представление разворачивалось в быстром темпе, и все же терпение лопалось: скорее бы появился Колька! На сцене трудился в костюме «багдадского вора» темпераментный «восточный жонглер» Колифас (тоже Колька, но Фасахов). Клоуны должны были выступать после него. Мне казалось, что чересчур медленно летают в воздухе мячи и палки, хотя багдадский вор крутился как черт. Наконец мяч описал в воздухе последнюю траекторию, и громкие аплодисменты проводили со сцены неутомимого Колифаса.

Серж объявил клоунаду. Я замер. На сцене появился Роберт. Между ним и Сержем завязался неотвратимый обмен салонными вежливостями и возмущениями по поводу опоздания рыжего. Но вот на сцену, задыхаясь не то от спешки, не то от волнения, ввалился Зайков. Ну и комедия! До чего же нелепая фигура. На нем мой клетчатый костюм и мои огромные ботинки. Лицо размалевано под обезьяну. Живот надорвешь глядеть, как он боролся с необъятным пиджаком, неудержимо сползающим с его худых узких плеч, как то и дело сваливались с его ног неправдоподобные ботинки. Отчаянно выдавал он высочайшим фальцетом разные «зачепился» и «чебуретка». Хохот публики казался опять мне просто оглушающим. Черная зависть, словно паук, вдруг зашевелилась в башке, стала опутывать мозг липкой паутиной. Ох этот Зайков! Кажется, у него больший успех, чем у меня? Я уже страдал, наблюдая, как Колька и Роберт доводят зрителей чуть не до истерики. Они ушли со сцены, сопровождаемые гомерическим хохотом и громом аплодисментов. Так подсказывал мне мой воспаленный завистью слух.

На сцене суетились акробаты-вольтижеры, выдавали «на всю железку».

Но мне было не до них. В ушах неотвязно звучал хохот зрительного зала, вызванный Зайковым. Я вдруг пожалел, что дал Кольке костюм и ботинки. И тут же мне стало стыдно. Тихонько пробрался между рядов к выходу, пошел за кулисы.

Колька, уже разгримированный, сидел в темном углу сцены на бутафорской садовой скамейке.

— Ну, Коляй, поздравляю!

Зайков посмотрел на меня подозрительно:

— Ты это серьезно?

— Не веришь?

— Конечно. С чем тут поздравлять?

Меня передернуло от возмущения:

— Знаешь, друг, брось кокетничать…

Колька болезненно сморщился:

— Эх, Глеб, Глеб! От тебя-то уж никак не ожидал… — Колька резко повернулся ко мне: — Давай начистоту… Ну, что хорошего в этих наших выступлениях?

— А что плохого? Люди помирают со смеху…

— Так уж и помирают… — усмехнулся Колька. — Подумай, чем мы вызываем смех? Глупостью. «Чебуретка», «сломанался» — и вдруг раз батоном по башке!..

— И Мишель бьет…

— Если хочешь знать, твой Мишель тоже дурака валяет. Разбивать сырые яйца на лбу — не жалкое ли занятие? Но он мастер, отнять нельзя, профессиональный актер, образ какой-то создает. А мы что? Какое у нас актерское мастерство? Даю голову на отсечение: возьми любого с улицы, наряди, раскрась, как нас, и выпихни на сцену, и все будут, как ты говоришь, помирать со смеху. Да и кто смотрит нас здесь, в этом клубишке? Неискушенные сезонники… А ты представь себе наше выступление на арене Первого цирка…

Я представил. Мне стало не по себе. Выходило, Колька прав. Может, поэтому я еще больше разозлился. Уж очень жаль было расставаться с радостью первого успеха. И вообще, стоило ли уж так придираться, ведь мы только-только начинали.

— Нытик ты, Колька! Впереди три года учебы. Придет и мастерство. И образ создадим. Об этом позаботятся…

— Кто?

— Кто, кто… Ну, автор, режиссер.

— А ты уверен, они у нас будут?

— Обязаны быть!

— Ну-ну!.. — Колька встал и насмешливо поклонился: — Спасибо за оптимизм!

И ушел. Фома неверующий… А ну его!

Но чем больше я злился, тем сильнее наседали на меня сомнения. Я повторил Павлику весь наш разговор с Колькой. Павлик прямо позеленел.

— Гнать его надо из техникума в шею! Мишеля критикует… Не нравится ему!.. В последний раз тебе говорю: не слушай ты эту дохлятину!..

И после паузы:

— Я слышал разговор завуча с Генрихом. Генрих в панике. Летняя практика на носу, а сколько раньше ни выезжали студенты на практику, всегда в газетах долбали клоунаду. Ты бы видел, как Генрих клялся!.. Спорим на что хочешь, не сегодня-завтра будет у нас режиссер.

Ах вот как? Ну, тогда держись, Коляй!

⠀⠀