Сегодня первое знакомство с режиссером. В техникум приглашен для постановки клоунских антре заслуженный артист республики Модест Лазаревич Каракумский.

В классе гудение, как в пчелином улье. В воздухе целый рой оптимистичных предположений. Колька старался не встречаться со мной взглядом. Шалишь, брат! Я дернул его за рукав:

— Как самочувствие, скептик?

Скептик неопределенно пожал плечами и отошел. Да, Коляй, тут уж, как говорится, нечем крыть.

К моему удивлению, Павлик недовольно фыркал:

— Чему обрадовались? Знаем мы этих драматических…

Но никто его не поддержал. Все ждали режиссера с трепетом. То и дело поглядывали на дверь, хотя знали, звонок еще не скоро.

Неожиданно, еще до звонка, дверь распахнулась, и в класс влетел невысокий коренастый человек с кавказскими чертами лица.

— Здравствуйте, студенты! — весело крикнул он, сверкая черными глазами.

Все в панике бросились по местам. Каракумский широко улыбнулся, энергично потер руки и начал беспорядочно мотаться по классу.

— Друзья мои, искусство не терпит равнодушия! — с необычайным подъемом заявил он. — Бодро, весело, непринужденно — вот лозунг настоящего артиста! А главное, смело. Дерзайте, студенты, ломайте привычное, косное… Дайте волю вашей фантазии, вашему воображению, темпераменту. Так рождаются шедевры.

Он окинул класс молниеносным взглядом и вдруг подскочил к фанерке с объявлением.

— Вот, пожалуйста! Возьмем хотя бы это…

И уже очутился у пианино, и уже что-то наигрывал и что-то мычал себе под нос. Все молча переглядывались.

— Готово! — закричал Каракумский и стал громко выпевать слова объявления, непостижимым образом укладывая их в размер популярного вальса Штрауса.

Вот так, друзья мои! — радостно засмеялся Каракумский. Глаза его сияли, как у старателя, выхватившего из земли крупный самородок золота. — А ну-ка давайте все вместе!

И класс, сначала нестройно, а затем, увлеченный кавказским темпераментом режиссера, горланил все громче и веселее лихо изобретенную нелепую песенку. Стало шумно и весело, как на вечеринке. Исчезла скованность, напряжение, исчезло ощущение официального урока. Веселились вовсю, а Каракумский изобретал всё новые и новые задачи, и класс выпевал казенные слова объявления то смеясь, то угрожающе, то печально. Каракумского несло дальше, он заставил всех по очереди выкрикивать по одному слову из объявления.

— Смелее, друзья мои, ярче, выразительней! — орал он.

Тут вскочил с места Павлик и выдал свое слово геликоновым басом.

— Молодец! — завопил Каракумский.

Тогда сорвался с места рыжеволосый Мишкин. Изобразив на ходу целую серию комических выражений лица, он присел на корточки и выкрикнул свое слово петухом. Каракумский пришел в экстаз.

— Превосходно, мой огненный друг, великолепно! А вы почему мало активны, юноша? — подскочил он к Зайкову.

Только тут я заметил: Колька совсем не принимал участия в общем галдеже. Наскок Каракумского застиг Кольку врасплох, он покраснел и мучительно напрягся в поисках ответа. Выручил Кольку прозвеневший звонок. Каракумский исчез из класса так же быстро, как и появился.

Некоторое время все молча смотрели друг на друга. Но вот Максим Паршонок, кривляясь, подскочил к Зайкову и пропел:

— А вы почему мало активны, юноша? — и подмигнул классу: — А отличник-то и растерялся…

Все засмеялись. Колька презрительно фыркнул:

— Фигляр!

— Кто фигляр? Я фигляр? — вспетушился Максим.

— Ты тоже, — не снимая презрения с лица, ответил Колька.

— Позволь, позволь!.. — вдруг возмутился Павлик, — Что значит тоже? А кто тут еще фигляр? — угрожающе подступил он к Кольке.

— Я тебе отвечу, — вмешался Андрей Глушко. — Да все мы тут кривлялись, как фигляры. А если честно, то и он…

— Но-но!.. — оборвал его Павлик. — Соображаешь, что говоришь? Он заслуженный… И вообще мировой парень.

— Он гений, — подтвердил Загорский. Роберт давно уже обнаруживал склонность ко всему необычному.

Андрей усмехнулся:

— Гений он или нет, не знаю, но загиб у него есть, это точно.

— Это еще неизвестно, — возразил Жора Вартанян. — Почему загиб? А может, он нас расшевелить хотел?

— Факт! — закричал Павлик. — А вы ни черта не поняли!

— А вы, Зайков, ни черта не поняли!.. — опять подскочил к Кольке Максим.

Он, видно, считал, что задирать худого, костлявого Зайкова безопасно. Колька сделал вид, что вообще не замечает Максима.

— Раз никто ни черта не понял, зачем спорить? — смешно сморщил лицо Мишкин. — Пока что было весело, посмотрим, что будет дальше.

После перерыва Каракумский влетел в класс все с тем же отчаянным блеском в глазах, но даже и не вспомнил о категорическом запрещении ломать столы, скамейки и стулья. Он взялся за басни Крылова. Мы рычали львами, кричали ослами, каркали воронами.

Ураганная фантазия Каракумского крутила нас, выворачивала наизнанку. Мы бегали на четвереньках, взбирались друг на друга, на столы и даже на пианино. По-прежнему Колька почти не принимал участия в этой катавасии.

После урока опять вспыхнуло яростное обсуждение.

— Это то, что нам надо! — орали Павлик и Роберт.

— Дурака валяем, — невозмутимо заявлял Андрей Глушко.

И опять ему возражал Жора Вартанян:

— А фантазия, а темперамент разве клоуну не нужны?

Кто же прав? Я не знал, что и думать. Да, с Каракумским весело, не заснешь, но как-то неясно было, куда ведет нас это веселое дурачество?

Хотелось думать: наверное, так надо, уж наверное, Каракумский знает, что делает. Тут я взглянул на Кольку, он смотрел на меня с такой язвительной насмешкой, что у меня сразу стало мутно на душе. Может, прав Андрей — дурака валяем? Тогда что же дальше, ведь практика на носу?

И вдруг простая и ясная мысль сверкнула в моей замороченной голове.

— Стойте, братцы! — крикнул я так громко, что все замолчали. — Да не о том вы все говорите. Нужны нам и темперамент, и фантазия, но ведь его пригласили, чтобы он ставил нам клоунские антре. Почему же он не делает этого?

Все ошарашенно вытаращили глаза.

— Ты нас спрашиваешь, — усмехнулся Андрей, — а ты лучше его самого спроси.

— И спрошу, — твердо сказал я, хотя смутился.

На следующий день мы ждали Каракумского, уже заранее рассевшись по местам. Но похоже было, что занятие срывается. Минут двадцать прошло после звонка, а Каракумский все не появлялся. Павлик уже было направился покурить и кстати спросить, где же режиссер, и чуть не был сбит с ног Каракумским. Тот опять ворвался в класс и, бешено потирая руки, снова заорал с места в карьер:

— Свобода, друзья мои, свобода — вот самое прекрасное состояние человеческого духа! Свобода мысли, чувств, движения! Сегодня займемся импровизацией. Даю вам полную свободу. Творите, создавайте, дерзайте! Предлагайте все, что хотите. Ну?

Все молча повернулись ко мне. Я поднялся с места.

— Модест Лазаревич, можно задать вопрос?

— Конечно, мой юный друг, — Каракумский облучил меня восторженным взглядом.

Наверное, я несколько раз сменил цвет лица, но вопрос задал металлическим голосом.

— Нам сказали, вы будете заниматься постановкой клоунских антре. Когда это произойдет?

Каракумский вдруг сник и поблек. Он опустился на стул и некоторое время сидел неподвижно. Затем встал и печально посмотрел на меня.

— Вы правы, юноша, — вздохнул он. — Давайте займемся этими вашими антре. Но есть ли у нас хоть что-нибудь?

— А как же! — вскочил с места Павлик. — Во-первых, все разбиты на пары. И потом, мы уже выступали и имели, так сказать, успех…

Каракумский заметно оживился.

— Что же вы сразу об этом не сказали? Превосходно! — Он испытующе осмотрел всех и остановился на Зайкове: — Кто у вас партнер, юноша?

Тут вскочил Роберт:

— Он у меня партнер!

Колька вспыхнул, но промолчал.

— Вот и прекрасно, — обратился Каракумский к Роберту. — Показывайте ваше антре.

Снова столы и скамейки были сдвинуты к стенам. Колька и Роберт помялись, пошептались и начали показ с появления Зайкова. Но Каракумский сразу прервал их действия.

— Очень хорошо! Замечательно! Но, друзья мои, так же нельзя! Вы, юноша (улыбка в сторону Кольки), опаздываете. И как же вы появляетесь на сцене? Вбегаете запыхавшись. Ай-яй-яй! Запыхавшись вбегают все опоздавшие. Вы же клоун. Так дерзайте!

Каракумский прямо сжигал Кольку взглядом своих черных кавказских глаз.

Тут выступил вперед Роберт:

— Разрешите мне, Модест Лазаревич? Я предлагаю вот что: пусть Зайков вползет на сцену по-пластунски.

От такого полета фантазии опешил даже сам Каракумский.

— Очень смело, — пробормотал он. — Но зачем по-пластунски?

— Опаздывая, он выбился из сил, — объяснил Роберт.

— Вы думаете, это получится? — растерялся Каракумский.

— А мы сейчас попробуем, — уверенно заявил Роберт. И почти приказал Зайкову — Давай!

Кольку всего затрясло. В классе знали: у этой пары давно уже наметился разлад. Роберт обнаружил еще одну яркую черту характера — склонность к диктаторству. Не раз уже их репетиции с Зайковым заканчивались скандалом.

Сейчас на Колькином лице появилась недобрая улыбка.

— Что ж, ты придумал, ты и давай… — насмешливо посмотрел он Роберту в глаза. — Ты поползай, а я посмотрю.

— Давай, тебе говорят! — подступил к нему Роберт.

Лицо Кольки пошло пятнами.

— Отвались… — сквозь зубы выдавил он.

— Я тебе что сказал? — каменным голосом произнес Роберт.

Он вдруг схватил Кольку за шиворот и начал пригибать к земле.

Дальнейшие события развернулись с фантастической быстротой. Костлявое тело Зайкова с неожиданной пружинной силой выпрямилось, в воздухе замелькали кулаки.

Между бойцами моментально возник Каракумский.

— Что вы, друзья мои, зачем же так?.. — бормотал он, разводя их в стороны. — Темперамент — это великолепно, но… минуточку…

Тут он внезапно исчез из класса.

И поднялся страшный галдеж.

— Вот это Бородино! — хохотал Павлик.

— Ну Зайков! Илья Муромец! — удивленно смотрел на Зайкова Андрей.

— Поздравляю! — торжественно провозгласил Вартанян. — Вот вам и началась работа с режиссером. Результат, как говорится, на лице…

— Да-а, — ехидно подмигнул Максим в сторону распухшего носа Роберта, — Классная постановочка!

Каракумский не появлялся. Не пришел он ни завтра, ни послезавтра. Он вообще больше не вернулся в техникум.

Мы еще целую неделю ждали, слонялись по классу в часы его занятий.

Однажды, во время такого бесплодного ожидания, дверь в класс открылась, но вошел не Каракумский, вошел наш директор, толстый Генрих. Он виновато вздохнул.

— Режиссера не ждите, ребята, Каракумский уехал на гастроли. Поедете на практику с теми антре, что у вас есть. — Генрих Савельевич помялся и опять вздохнул: — А уж на будущий год…

Тут его вдруг страшно заинтересовал ободранный бок пианино, он погладил корявый бок ладонью и сокрушенно покачал головой: «Ай-яй-яй!» — и быстренько вышел из класса.

Примитивная хитрость директора вызвала общее веселье. Один за другим все громко вздыхали и кричали:

— А уж на будущий год… ай-яй-яй!

Беспечные оболтусы! Обрадовались, что практика не срывается, о будущем никто и не задумывался.

И снова Колька насмешливо смотрел на меня.

Ах, Зайков, Зайков! Смутил мою душу, скептик. Неужели наши антре такие уж дурацкие? А может, не так все и плохо? Для начала-то? Да нет, зачем же себя обманывать, действительно дурацкие. Надо срочно что-то предпринимать…

Вечером перед сном завел с Павликом разговор. Начал как мог мягче:

— Павлик, дружище, давай подумаем, как быть с нашим антре?

Павлик не понял, о чем идет речь:

— Не волнуйся, братуха, я уже все устроил. Слонимский за нас. Следующие три концерта наши.

— Я не о том. Я о качестве…

— Ты что?! — закричал Павлик. — Хватит мудрить! Тоже мне философ нашелся, Гегель!.. Это все зайковские штучки. Гнать вас обоих надо из техникума!

— Не горячись, Павлик, — вздохнул я. — Пойми, я хочу как лучше. Тебе нравится Мишель, да? А как мне далеко сейчас до него. Почему бы нам не поработать над нашим антре?

Павлик долго сердито сопел. Но сравнение с Мишелем, видно, в чем-то убедило его.

— Ладно, Глеб, — наконец сказал он, — поработаем. Но только там, на практике. Днем там делать будет нечего, вот и поработаем. А здесь будешь коверкать антре — лишишься концертов. Тебе что, деньги не нужны?

Уверен, у Павлика и в мыслях не было уколоть меня. И стипендию, и заработок от концертов я отдавал тете Поле. Эта сумма, конечно, никак не покрывала расходов на меня. Мама пыталась приносить деньги, но я категорически заявил тете Поле: если она возьмет у мамы хоть копейку, немедленно переберусь в общежитие.

И все же разговор с Павликом поднял у меня настроение. Скорее бы практика, там уж вытравим все «чебуретки», подумаем и над содержанием антре и над образами.

А пока скучать не приходилось. Занятий хватало: и акробатика, и жонглирование, и балет…

Смешно было смотреть, как на уроках балета стройная, подтянутая, необычайно строгая преподавательница Мария Николаевна Степанчук сердито ударяла ладонью по согнутой коленке Павлика:

— Выпрями, выпрями свою ходулю, страус длинноногий!

Павлик в конце концов обиделся и стал уклоняться от занятий балетом.

Я не уклонялся ни от каких занятий, даже балетом. А что уж говорить о занятиях с Василием Петровичем: актерское мастерство — хлеб наш. Это понял даже выпускник Серж Растворов. Он уже не смеется над «театральными педагогами». Он не пропускает ни одного занятия с Василием Петровичем. Павлик, к моей великой радости, тянется за ним.

От безмолвных этюдов мы добрались до этапа «общение с партнером». Придумывали и разыгрывали коротенькие разговорные сценки. Кажется, сам бог велел мне исполнять эти сценки с Павликом, но Серж властно перехватил у меня партнера. И Павлик доволен, ему льстило внимание выпускника. А я не ревновал. Пусть Павлик с Сержем, лишь бы занимался делом.

Я исполнял сценки с Зайковым. С ним было легко, и получалось неплохо.

Занятия, занятия, с утра до вечера! А вечерами часто выступаем в концертах.

В конце дня валюсь на свой топчан, что называется, без рук, без ног. Усталость грандиозная и приятная.

Как же не права Лиля, презирая мое будущее!

Будущее!.. Конечно, многое тут еще неясно. В одном только убежден совершенно и окончательно: я раб цирка, раб навсегда! Как можно не любить цирк — яркое, здоровое, жизнерадостное искусство!

Понял бы это мой отец, не мучились бы они с мамой. Особенно жаль маму…

Мама опять пришла в воскресенье.

И опять мы с Павликом сидели в нашей комнате, но на этот раз не курили. Я бросился к маме, она поцеловала меня и радостно засмеялась.

— Ну, Глеб, плохо это, хорошо ли, но твоя настойчивость взяла верх. Отец согласен на все. Собирайся, идем домой.

Я растерялся: радоваться или нет? Нелепо же думать, будто отец «перековался» и полюбил мою будущую профессию.

Мама без труда прочитала мои мысли.

— Не бойся, Глеб, отец не будет укорять тебя. Он смирился.

Смирился?.. Вот именно. Так что же, идти или… Впрочем, сколько можно мучить маму? Как она сейчас счастлива!

— Хорошо, мама.

Молчавший до этих пор Павлик вдруг сорвался с места:

— Зря вы все это затеяли, тетя Лена! Разве Глебу здесь плохо? Скажи, Глеб, плохо тебе здесь?

— Нет, нет, Павлик, я пойду.

Схватил свой чемодан, но Павлик вырвал его у меня:

— Ты сначала разведай, что и как. Может, еще вернешься.

— Он не вернется, — сказала мама. — Но чемодан можно и потом.

Я взглянул в окно. Валил мокрый снег, на дворе была слякоть. В передней Павлик подал маме пальто. Мама нервничала, торопилась. Я помог застегнуть ей боты. На улице едва поспевал за мамой, так быстро она шла к трамвайной остановке.

Вот я и дома. С трепетом вошел в столовую. Отец сидел в кресле и читал газету. Он не слышал моих шагов.

— Здравствуй, папа!

Он как-то странно дернулся, но быстро овладел собой. Отложил газету в сторону, но не встал и не обнял меня.

— Здравствуй, Глеб!

Наступила пауза. Я переминался с ноги на ногу.

— Что ж стоишь? Садись.

Я сел на краешек стула. И снова молчание. Свет падал из окна отцу на стекла пенсне, они сверкали, и за этим сверканием не видно было глаз: добрые они или нет? Молчание становилось тягостным.

В столовую вошла Даша, поставила на стол суповую миску и стала с жадным любопытством разглядывать меня.

— Вырос-то как, батюшки, ну прямо жених! Ступай вымой руки, обед на столе.

С радостью ухватился за Дашино предложение. Руки мыть умышленно пошел на кухню. Даша у плиты гремела сковородой.

— Даша… ты, случайно, Лилю не видела?

— Видала надысь на набережной. Гуляли они вдвоем…

Аж сердце замерло.

— С кем, Даша, с кем?!

— Видать, с подругой. Веселые такие, хохочуть…

Фу-у, отлегло… С подругой… А меня совсем забыла.

Хохочет…

В столовой отец и мама уже сидели за столом. Я сел на свое прежнее место. Отец снял пенсне, глаза были недобрыми.

Первое съели молча. Наконец отец заговорил:

— Ну рассказывай, чему вас там учат?

— Специальным предметам.

— Каким именно?

— Мастерству актера, технике речи, акробатике, жонглированию, даже балету…

— Это все?

— Есть еще общеобразовательные, но нас с Павликом освободили…

— Почему?

— Окончили среднюю школу.

— Значит, там есть такие… даже не имеют среднего образования?

— Есть с семилеткой и даже меньше.

— Почему же их приняли?

— Мальчишки… Нужны верхние. Они здорово сальто крутят.

— Слышишь, Лена? — фыркнул отец. — В основном там сальто крутят эти кувыркашки! И мой сын среди них.

Я положил на стол вилку и отодвинул тарелку. Мама всполошилась:

— Владимир, ты же обещал?

— Что я обещал? — вскипел отец. — Пусть делает что хочет! Но я не могу переменить мнение об этом, с позволения сказать, техникуме!

Я выскочил из-за стола, бросился в переднюю, сорвал с вешалки пальто и кепку и вылетел во двор. Вслед мне несся отчаянный крик мамы:

— Глеб, подожди, Глеб!..

Я махнул рукой и зашагал по улице.

Теперь все! Окончательно… Не вернусь ни за что! Замысел отца понятен: постепенно давить на психику — вода камень точит. Но не сдержался он, выдал себе сразу.

И вдруг опять мучительно жаль стало отца. Ведь страдает он, не безразличен же я ему.

Но что я могу поделать, что?! Сломать себя? Бросить техникум? Теперь уже не могу…

Какая тяжесть на душе! Скорее бы на практику. Уйти от переживаний. Там не до них… Там будем работать над антре, как обещал Павлик.

⠀⠀