Вот уже неделю живу в семье Павлика.

На другой же день после моего побега чуть свет явилась мама. Разыгралась мелодраматическая сцена. Я наотрез отказался вернуться домой. Мама долго совещалась с тетей Полей и ушла несколько успокоенная.

А я вдруг затосковал. Мучила ссора с отцом…

Занятия в техникуме еще не начинались. Дни тянулись медленно. Тоска глодала и грызла. Я утерял чувство юмора, казалось, за эту неделю повзрослел на несколько лет. Сомнения разъедали мозг. Техникум стал чужим, даже враждебным. Словно я его пленник. И вообще, что это за техникум, стоило ли из-за него ссориться с отцом?

В техникуме готовилось торжественное событие: первый выпуск советских артистов первого в мире циркового учебного заведения.

Павлик уже побывал там. И не раз. Возвращался, таинственно улыбаясь.

На все мои вопросы о техникуме отвечал односложно:

— В порядке, Глеб, все в порядке!

Словно что-то скрывал. Зато о нашем будущем разглагольствовал охотно.

— Перспективна, Глеб, разворачивается грандиозная! Иностранцев в наших цирках пока что навалом. Ты же сам видел в Первом цирке. Засилье! Пора уже начать избавляться от них. Так вот на нас надежда. Понятно?

Мне многое непонятно. Но бесполезно лезть к Павлику со своими сомнениями. Начнутся занятия, сам все увижу.

А пока все в тумане, в какой-то тревожной зыбкой дымке… Не хотелось даже встречаться с Лилей: нечем пока похвастаться.

Неожиданно нам прислали открытку на дом. Мы должны были явиться в техникум на следующий день в двенадцать часов. Но на следующий день мы с Павликом уже в девять утра шагали вверх по 5-й улице Ямского поля.

Удивительные улочки есть в Москве. Одноэтажные домишки, дремлющие старушки на лавочках у ворот, скворечни на деревьях. Патриархальная тишина. Мы шагали молча, задумавшись. Но вскоре толчок локтем в бок заставил меня очнуться.

— Снимите шляпы, уважаемые граждане! — что-то чересчур уж весело гаркнул Павлик. — Вы стоите перед святилищем цирковой науки… А что, чем плох?

Мы стояли перед давно не крашенным зданием. Какая странная архитектура! Низенькое круглое кирпичное строение, да еще покрытое сверху высоким остроконечным куполом. Что это — невероятных размеров старый клоунский колпак или выцветший елочный фонарик для детей-великанов?

Были у этого «святилища» даже парадные двери. Но перед ними торчали, словно часовые, высокие стебли пропыленной травы. Давно, видно, не ступала здесь нога человеческая. Вход оказался сбоку, в заборе. Павлик толкнул ногой калитку, и мы вошли во двор техникума. Из-под ног у нас взвилась стайка галдящих воробьев и уселась на крышу кособокого деревянного сарая, из которого доносился стук копыт и заливистое лошадиное ржание. Чуть дальше двор загромождали три огромных облезлых фургона. Вот оно, общежитие-то! Веселые лица иногородних студентов уже торчали из узких дверей фургонов.

— Привет трудягам! — помахал им рукой Павлик и уверенно шагнул к дверям техникума.

Узкий коридор привел нас к какому-то фанерному ящику. На дверце ящика висела стеклянная дощечка с внушительной надписью: «Канцелярия». Здесь, в этой фанерной канцелярии, секретарша вручила мне студенческий билет. Кусок глянцевитого картона, он открывал дверь в мир загадочный, сказочный и тревожный…

Из глубины этого мира уже доносился многоголосый банный гул. Павлик потащил меня внутрь здания.

У входа нас остановил мрачного вида человек с обвисшими усами.

— Предъявляй студенческие, ребята!

— Пора бы, Вавилыч, своих в лицо уже знать, — строго сказал Павлик и, не предъявив билета, прошел внутрь.

А я с удовольствием показал Вавилычу свой билет. Я бы показал его еще хоть двадцати Вавилычам, но, к сожалению, таковых на моем пути больше не оказалось.

И вот я на пороге странного мира. С ума сойти, да ведь передо мной настоящий цирк! Конечно, не такой, как Первый московский, это маленький, обшарпанный, но все же цирк. В центре круглого зала, как и в Первом цирке, помещался манеж. Я уже знал от Павлика, что арену в цирке называют манежем. Здесь манеж был засыпан грязноватыми опилками. На опилках лежал облысевший ковер. И опять же, как в Первом цирке, манеж окружал барьер. Невысокий деревянный барьер был обтянут сверху серой, замызганной мешковиной. За барьером, словно круги по воде, расходились во все стороны места для зрителей. Имелась даже ложа с фанерными бортами, гордо занимавшая центральное место над главным входом в манеж.

Шла последняя репетиция студентов-выпускников, и развернувшуюся перед моим изумленным взором картину по размаху можно было сравнить разве лишь с гоголевской Запорожской Сечью.

Пестрота костюмов, удаль, веселье — все было здесь! Все кувыркалось, скакало, вздымалось, стояло вверх ногами и сотрясало воздух восклицаниями, вскриками, хохотом и даже пением…

Ахнув на весь цирк, кто-то взлетел и перевернулся в воздухе. Рядом со мной воздвигалась целая пирамида из орущих, спорящих человеческих тел. И тут же на барьере стоял кудрявый парень, подбрасывал вверх ярко раскрашенные фанерные кольца и во все горло искажал мотив популярной песенки «Кукарача». Даже под самым куполом раздавалось бормотание. И там трудился выпускник, покачивался на трапеции, балансируя на голове.

Но все покрыл зычный голос голенастого верзилы:

— А ну, братва, расступись, скручу полтора пируэта!

Все закричали, заулюлюкали, давали голенастому «кураж». А тот вихрем ворвался на манеж и, оттолкнувшись от лысого ковра, штопором врезался в воздух да закрутился так, что только мелькнули его длинные ноги и, сорвавшись, улетели неизвестно куда его спортивные тапочки.

Павлик в этой «запорожской» обстановке чувствовал себя Тарасом Бульбой. У него тут оказалось полно знакомых. Он шел вдоль барьера и сеял вокруг приветствия и папиросы. И вот уже кто-то бросил репетицию и потащил Павлика к стоявшему в проходе пианино. Знакомые аккорды фокстрота «Аллилуйя» тут же с треском вырвались из-под крышки расстроенного инструмента и врезались в общий шум и разноголосицу.

Никем не замеченный, присел я в сторонке на места для зрителей. Так вот где предстоит мне провести несколько лет и познать тайны своей необычной профессии? Бурлящий, орущий котел. В голове у меня гудело от оглушающего крика и хохота. А на душе, странное дело, вдруг стало легко и спокойно. С каждой минутой я с удивлением убеждался: все мне здесь нравится. Нет, я теперь ни в чем не раскаивался и ни о чем не жалел. Меня даже охватила гордость. Да и я здесь не посторонний и скоро сам стану участником этого неудержимого извержения энергии и силы.

Вскоре выяснилось, зачем пригласили в техникум нас, новичков. Мы должны были подготовить помещение цирка к выпускному вечеру.

Мне нравилось таскать в манеж свежие, пахнущие смолой желтые опилки, разравнивать их граблями, выбивать ковры, раскатывать на барьере дорожки. Это работа парней. Девчата вешали занавески, мыли окна и места для зрителей. Павлик категорически заявил: белый клоун — интеллектуальный человек и не приспособлен для выбивания и таскания. Он все больше сидел на местах, покуривал и острил. И только когда в зоне работ появлялся кто-либо из начальства, интеллектуальный человек хватал корзину с опилками и натужно кричал:

— А ну, ребятки, давай нажмем! Не отставай, родимые!

Когда работу закончили, был зачитан список счастливчиков, удостоенных чести стоять вечером на представлении в проходе в специальной цирковой рабочей одежде — в униформе, и помогать выпускникам в их выступлениях. Конечно, всем хотелось в униформу, но требовалось только восемь человек. Я остался за бортом. Зато Павлик получил головокружительное назначение — роль шпрехшталмейстера. Шутка ли, он будет стоять впереди всех униформистов в черной бархатной толстовке и объявлять номера программы. А может, даже подыгрывать клоунам. Везет же этому Павлику!

Наступил вечер. Все было готово к началу представления. Цирк сверкал чистотой и выглядел очень нарядным. Был приглашен духовой оркестр. Народ заполнил все места до отказа. Непонятно — то ли это были родственники и знакомые выпускников, то ли неизвестно как просочившиеся жители окрестных улиц.

Павлик с программкой в руке сновал, как ткацкий челнок, из кабинета директора за кулисы и обратно. Вид у него при этом был такой деловой, что кто-то крикнул ему с мест:

— Товарищ директор, давай начинай!

Павлик покраснел от удовольствия.

— Ничего не могу поделать, граждане, еще не приехала приемная комиссия из Центрального управления госцирками.

Наконец комиссия приехала и долго рассаживалась в фанерной ложе. На манеж вышел заведующий учебной частью, высокий худощавый человек с энергичным лицом Шерлока Холмса. Он произнес краткое вступительное слово, в котором наиболее сильно прозвучало набившее оскомину сравнение студентов-выпускников с оперившимися птенчиками, улетающими из родного гнезда. Сравнение очень растрогало сидевших на местах домашних хозяек, и, когда на манеже появился Павлик в бархатной толстовке, они, приняв его за оперившегося птенчика, наградили шумными аплодисментами. Павлик ничуть не смутился. Он поклонился, затем втянул носом как можно больше воздуха, словно собрался глубоко нырнуть, и оглушительно рявкнул на весь цирк:

— Программу выпускного вечера открывают крафт-акробаты братья Серво-ол!

Нестройно грянул оркестр, и на манеж выскочили поразительно непохожие друг на друга два брата-акробата.

Братья выступали с необычайным подъемом. Им дружно хлопали за каждый трюк.

Представление разворачивалось стремительно. Один за другим вылетали на манеж Ольмедо, Юмфи, Райт, Николини… Павлик еще до начала представления открыл мне секрет происхождения всех этих псевдонимов. Секрет был прост: братья Сервол — это Сережа и Володя, прыгуны Юмфи — Юра, Миша и Федя, эквилибрист Ольмедо — Олег Медведев, наездница Райт — Рая Терентьева.

Чушь какая-то! Собираемся избавиться от иностранцев, а сами изобретаем какие-то дурацкие псевдоиностранные ярлыки. Правда, сходство с иностранцами на этом и кончалось. Не было у наших той галантности манер, лоска и расфранченности, какая отличала артистов-иностранцев в программе Первого цирка. Там костюмы ослепительные, все в блестках. У наших трусики да маечки. Вроде бы спортивный стиль. Бедновато, конечно.

Позднее я узнал: отсутствие блесток на костюмах выпускников объяснялось не столько бедностью, сколько все еще остававшимся пролеткультовским отношением ко всему красивому, как отражению буржуазной культуры. Вот и в цирковых костюмах шик рассматривался, как буржуазный пережиток.

Зато в остальном наши ребята с лихвой возмещали отсутствие лоска такой широтой натуры, такой чисто русской удалью и так отчаянно бросались выполнять сложные трюки, что я с гордостью поглядывал вокруг. Так и хотелось крикнуть: «Я тоже студент этого техникума!»

Но вот и долгожданные клоуны, Стефан и Анатоль, — традиционная пара, белый и рыжий. Они еще не закончили своего выступления, а мне уже стало не по себе. Невозможно было сравнить этих Стефана и Анатоля с Максом и Мишелем. Земля и небо! Стефан — какой-то бесцветный, маловыразительный. А размалеванный Анатоль? Далеко ему было до Мишеля! Кривляка… Тоже пытался смешить и даже показывал фокус с яйцом, но разве так, как Мишель? Зрители-то смеялись, а мне было не до смеха.

Вторая клоунская пара окончательно ошеломила меня. Оба вышли в синих комбинезонах и без грима. Долго они выкрикивали различные лозунги и так настойчиво призывали сидящих в цирке граждан выполнить пятилетку за четыре года, словно граждане должны были приступить к этому выполнению тут же, не сходя с места. Застигнутые врасплох граждане отвечали гробовым молчанием. «Комбинезонщики» ушли с манежа лишь под аплодисменты членов приемной комиссии.

Вот так клоуны! Неужели и мы станем такими?

Когда мы с Павликом возвращались после представления домой, я задал ему этот вопрос.

Павлик презрительно фыркнул:

— Давай без паники! Эти ребята барахтались сами по себе, никаких педагогов у них и не было. Занимался с ними кое-кто, наскоком. И вообще клоунада была в дуге. А в этом году, вот увидишь, будут тебе педагоги, будут и уроки.

Я знал цену его оптимизму и все же поверил ему. Он ведь многое мог услышать сегодня в кабинете директора. Да и что мне оставалось делать? Скорее бы начинались занятия!

⠀⠀