Я стоял у окна своей комнаты и размышлял. Размышления были безрадостными, настроение тоскливое. Прошло уже больше трех недель со дня экзамена, а подходящий момент для объяснения с родителями еще не подвернулся. Каждый день мы с Павликом делали вид, что направляемся в читальню, а сами слонялись по городу или шли к Каменному мосту купаться, убивали время. Шутили, смеялись, а на сердце кошки скребли.
Сегодня не надо было имитировать поход в читальню. Сегодня воскресенье. Как всегда, придет Лиля, пойдем в кино или просто побродим по городу. Раньше я любил эти прогулки, теперь боюсь. Вдруг Лиля заведет разговор о моем будущем, что сказать? Клоун… Скрыть? Солгать? Но я ни разу не солгал Лиле за все время нашей дружбы… Дружбы? Если бы только дружба!
Казалось, я знаю Лилю сто лет. Всю жизнь живем в одном доме, учились в одной школе и в первый класс пошли вместе, только я в первый «А», она в первый «Б». До восьмого класса Лилю не замечал. Подумаешь, какая-то там девчонка! Но примерно с восьмого класса взгляды на девчонок у нас несколько изменились. Направляясь в школу, мы уже чистили ботинки и расчесывали волосы на пробор.
Однажды на переменке какой-то малыш хлопнул меня ладонью по спине. Малыш, видно, принял меня за своего сверстника из-за моего небольшого роста. Позор! Надрать бы ему уши… Я бросился было догонять малыша, но кто-то подставил мне ножку, и я растянулся на полу. Вскочил. Передо мной стояла Лилька из нашего дома. Ее курносый нос был гордо вздернут, глаза смотрели насмешливо и в упор.
— Ты что? — подступил я к ней.
— А что? — вызывающе спросила она. — Может, ударишь?
Я покраснел.
— Девчонок не бью.
Опять насмешливый взгляд.
— Ры-ыцарь!
Еще и высмеивает… А мне наплевать! Повернулся, чтобы уйти, но она тронула меня за плечо.
— Защити мою честь, Рыцарь. Один нахал ударил меня сегодня… по лицу.
Вот как! Обращается за помощью ко мне, невзирая на мой рост?
— Где он?
— Вот он идет…
Мимо шел парень на голову выше меня — кажется, он из девятого «Б». Я схватил его за рукав.
Драться мне приходилось. В пятом классе все дрались друг с другом, выявляли, кто сильнее, я никому не уступал.
— За что ударил девчонку, герой?
— Я? — удивился парень. — Какую девчонку?
— Вот эту.
Парень взглянул на Лилю.
— Первый раз вижу.
Я повернулся к Лиле, она засмеялась и убежала.
— Как она тебя!.. — усмехнулся парень. — Развесил уши-то…
После уроков, на полдороге от школы до дома, Лилька догнала меня.
— Можно с тобой?
— Это еще зачем? Дорогу забыла?
— Не обижайся. Такая глупость!.. Взбрело проверить, каков ты парень.
— Ну и каков я парень?
— Ры-ыцарь!..
— Ты что, опять?!
— Я серьезно. В нашем «Б» ребята — просто размазня! Ты читал Джека Лондона «Зверь из бездны»? Пат Глендон — вот это парень!..
Всю дорогу она болтала без умолку, неожиданно перескакивая с одного на другое. То о недавно прочитанной книге, то о происшествии в их классе. Она рассказывала о некоторых знакомых с таким юмором, что я не мог удержаться от смеха. Впервые в жизни я слушал девчонку с таким интересом. Слушал не перебивая. Мне нравилось все: ее улыбка, смех, коротко стриженные волосы…
С тех пор — не всегда, но часто — мы возвращались из школы вместе. И теперь уже всю дорогу болтала не только она. Мы с ней словно состязались. Книг она успела прочесть не меньше, чем я. Не уступала мне и по части юмора. Дорога от школы до дома казалась необыкновенно короткой.
А однажды, когда я сидел в своей комнате за уроками, в дверях вдруг появилась Лилька. Она пришла ко мне впервые.
— Глеб, помоги решить эти противные задачки. Вот эти две, последние.
Она бросила на стол тетрадку и тут же забыла о ней. Моментально очутилась у этажерки, стала перебирать мои книги и вслух иронически оценивать их подбор.
Я очень быстро решил обе задачи.
— Лидя, иди объясню…
— Что ты! Дома сама разберусь.
— Но ведь надо же понять…
— Ничего не надо. — Лиля захлопнула тетрадку. — Терпеть не могу математику! Я буду актрисой. Трагедийной. Буду завывать на подмостках: «О люди!..»
Она трагически вздернула вверх брови и хотела выкрикнуть еще что-то, но вдруг облокотилась на стол, сощурила глаза и стала с удивлением рассматривать мое лицо, словно видела его впервые.
— А ты, Глеб, хорошенький!
Провалиться бы мне сквозь землю! Я молчал как камень. А Лилька рассмеялась, схватила со стола свою тетрадку и выбежала из комнаты.
Она приходила теперь часто, как только у нее не ладилось с математикой. Потом стала приходить и по воскресеньям, тащила меня в кино. Да какое тащила! Сам летел, как на крыльях.
Павлик обижался. Раньше по воскресеньям я ждал его, и мы изобретали, куда пойти. Теперь он не заставал меня дома. Все свободное время мы с Лилей проводили вместе. Вот уже три года мы неразлучны…
Выпускные экзамены. Как я волновался за Лилю! Помогал ей изо всех сил. Особенно опасался за ее математику. Но все обошлось благополучно. Школа позади.
И тут же мне стало грустно. Пусть в разных классах, но мы с Лилей были вместе, в одной школе. А что теперь? Конечно, наши отцы мечтали, чтобы мы пошли по их стопам, поступили в те вузы, которые когда-то окончили они. Я-то, уж ясно, в математический. А Лиля? Тоже ясно — в медицинский. У нее отец врач-невропатолог.
Разные вузы, разные интересы, новые знакомства… Неужели нашей дружбе конец?
— Значит, ты твердо решила невропатологом? — как-то спросил я и невесело усмехнулся: — Всю жизнь будешь иметь дело с психами?
Она лукаво подмигнула.
— А как же! Завзятые математики — те же психи.
Ай, Лилька! Вон она как! А я-то, паникер… В самом деле, почему невропатолог должен прервать дружбу с завзятым математиком?
А с клоуном? Захочет ли всю жизнь иметь дело с таким психом?..
Стало душно. Распахнул окно. Свежий утренний воздух ворвался в комнату, остро вонзился в легкие. Еще только конец июля, а денек выдался прямо осенний. Порывистый ветер налетал на деревья, и сорванные листья суматошно кружились в воздухе. Где-то в углу двора жалобно мяукал, видно озябший, котенок.
Сзади хлопнула дверь. Я обернулся. В дверях стояла Лиля. Загорелая, посвежевшая, она только что вернулась из деревни, куда ездила на несколько дней к родственникам отдохнуть после экзаменов. От ее внимания не ускользнуло странное выражение моего лица.
— Что с тобой?
— Да так…
— Ой, Глеб, ты что-то скрываешь. Сознавайся сейчас же!
Сознаться? Ну нет! А что делать? Слово «клоун» подступало к горлу. Сейчас оно выскочит и…
Спасение пришло неожиданно. В дверях вдруг шумно возникла бравая гусарская фигура Павлика. Я не ждал его сегодня, но спасибо ему…
Павлик весело захохотал:
— A-а, Лилечка, привет! Как жизнь, Куда путь держишь? Слыхал, в медицинский? А вот мы с Глебом…
Еще секунда, и он выпалил бы все. Но тут в столовой послышались голоса. Павлик сразу стал серьезным.
— Представление начинается! — криво усмехнулся он. — Сейчас меня будут устраивать на математический факультет. Вот потеха! — Он многозначительно подмигнул мне. — Что ж, пусть они узнают, какой из меня получится математик. Только ты смотри не отставай…
Я молча кивнул.
— Пошли, — почему-то шепотом сказал Павлик.
В столовой стоял гул от восклицаний и поцелуев, в основном исходящих от тети Поли, мамы Павлика.
Вот все чинно расселись на стульях и стали ждать, когда выйдет из кабинета мой отец.
Дядя Боря, отец Павлика, шумно дышал и молча придирчиво осматривал нас с Павликом, словно ревниво сравнивал. Павлик сидел как святой; не хватало только крыльев, совсем бы сошел за ангела. Осмотром Павлика дядя Боря, видно, остался доволен. Тогда он пронзил меня своим острокритическим взглядом. Я уже знал: обязательно сейчас чертыхнется, такая уж у него привычка чертыхаться по всякому и без всякого повода.
— Ну, Елена, — обратился он к маме, — что это, черт возьми, происходит у вас с Глебом? Совсем не растет…
Нашел-таки… Мама промолчала, только вздохнула.
Дядя Боря, наверное, проехался бы на мой счет еще как-нибудь похлеще, но, на мое счастье, дверь кабинета распахнулась и в столовую неторопливо и важно вышел мой отец.
Мой батя! Профессор! Невысок ростом и худощав, зато у него почти военная выправка. А как властно сверкали его глаза сквозь стекла пенсне. Черты лица тонкие, строгие, небольшая чеховская бородка. Сколько достоинства в его осанке! Ей-богу, он со своим невысоким ростом выглядел солиднее громоздкого, но суетливого дяди Бори.
Отец отвесил общий поклон и обратился к маме:
— Лена, угости нас чаем.
— Нет-нет, — запротестовал дядя Боря, — я к тебе по делу, Владимир.
— Что ж, выкладывай, — сказал отец, беря стул.
— Только не здесь, — сердито посмотрел дядя Боря на краснощекую домработницу Дащу: она уже заглядывала ему прямо в рот.
Отец пожал плечами и толкнул дверь кабинета:
— Прошу!
Не успела дверь за ними закрыться, как Даша уже стала протирать ее тряпкой, причем ухо Даши неизменно держалось на уровне замочной скважины. Все засмеялись.
— Поди-ка, Даша, поставь нам чаю, — улыбаясь, сказала мама.
Даша, страдая, вышла.
— Ох, Лена, голубушка, я так волнуюсь! — с надрывом зашептала тетя Поля. — Неужели Владимир откажет нашему Пашеньке?
— В чем откажет?
— Борис просит протекции… Ну, чтобы Владимир помог Паше поступить в свой институт.
Мама нахмурилась.
— Не знаю, что тебе и сказать, Полина. Не обижайся, но протекция… непорядочно это как-то.
— Почему непорядочно? Всю жизнь так было…
— Пресвятая богородица! — вскрикнула вдруг Даша, она каким-то чудом опять оказалась у двери кабинета.
Все замерли, и стали слышны громкие выкрики. Неожиданно дверь кабинета с треском распахнулась, и в столовой появился задыхающийся, накаленный добела дядя Боря. Вслед за ним вышел отец, он казался спокойным, но я-то видел: и он взволнован.
— Удивляюсь, — орал дядя Боря, — как могла, черт побери, прийти мне в голову идиотская мысль обратиться к тебе? Ты разве брат?
— Прежде всего я честный человек, — гордо вскинул голову мой отец и поймал на лету соскочившее с носа пенсне.
— Честный? А Глеб будет в твоем институте?
— Будет, — спокойно ответил отец. — Но Глеб Колышкин не нуждается в протекции. Он сдаст экзамены на общих основаниях.
— Не беспокойся, Владимир, — не выдержала тетя Поля, — наш Пашенька тоже сдаст на общих основаниях и поступит…
— Да… и сдаст! — вдруг завопил дядя Боря, да так громко, что сразу стало ясно: он не верит самому себе. — И поступит, черт его побери!
Павлик толкнул меня локтем в бок и поднялся со стула.
— Не волнуйся, папочка, я уже сдал экзамены и уже поступил.
— Что ты мелешь, болван! — рассердился дядя Боря. — Нашел время для шуток…
— Я не шучу. Правда, поступил не в вуз, а в техникум, но все равно я студент. Глеб, подтверди.
— Да, это так, — сказал я.
— Пашенька! — кинулась на шею сыну счастливая мать. — Негодный, зачем же ты скрывал?.. Вот так сюрприз!
В другое время Павлику за такой сюрприз здорово бы влетело, но сейчас в глазах дяди Бори так и сверкало, так и переливалось торжество и злорадство.
— Вот так, Владимир, извини, что напрасно побеспокоил тебя. Как видишь, Павел Колышкин не нуждается в твоей протекции… Ты в какой техникум поступил, Павел?
Павлик побледнел.
— Очень хороший техникум, папочка! Он единственный в мире…
Дядя Боря вдруг начал краснеть.
— Чего ты тянешь, отвечай: в какой?
— По искусству, — чуть слышно прошелестел Павлик, — в общем, в цирковой…
Все с удивлением посмотрели друг на друга.
— Ничего не понимаю, — побагровел дядя Боря, — что значит цирковой?
— Через три года я уже стану настоящим артистом цирка, а потом буду таким, как Дуров или Виталий Лазаренко… — отчаянно барахтался Павлик.
— Идиот несчастный! — задохнулся дядя Боря.
Он бессильно облокотился на рояль, схватился за грудь и стал так тяжело дышать, словно только что перенес этот рояль на спине.
Мой отец усиленно протирал пенсне.
— И что же ты будешь делать там, в цирке, Павел? — спросил он.
Павлик покосился на меня и чуть слышно пробормотал:
— Я?.. Я буду жонглером…
Наверное, Павлик в эту минуту был прав. В самом деле, нельзя же лить бензин в раскаленную печь? Я тут же решил: пожалуй, и я назовусь акробатом или гимнастом.
— Сын главного бухгалтера — жонглер? — не удержался от улыбки мой отец. — Это оригинально!
Павлик маялся. Он вдруг сердито посмотрел на меня.
— А Глеб тоже поступил в этот техникум. Что ж ты молчишь? — возмущенно повернулся он ко мне.
И все повернулись ко мне. А дядя Боря вдруг ожил:
— Поступил ты или нет?
Я молча кивнул.
— Ага! — закричал дядя Боря. — И тоже будешь жонглером?
Не понимаю, что со мной произошло. Мне было страшно, и все же я встал, зачем-то четко, по-солдатски, сделал шаг вперед и выпалил:
— Я буду клоуном.
И наступила удивительная тишина. Такая бывает только глубокой ночью. Отчетливо было слышно, как громко тикают в углу столовой большие часы.
И вдруг тишину разорвал дребезжащий жестяной хохоток. Смеялся дядя Боря.
— Сын профессора — клоун! Ну, это сверхоригинально, черт побери!
Что-то хрустнуло. Все посмотрели на моего отца. Из его рук сыпались на пол мелкие осколки стекла. В пальцах сверкнула золотая дужка пенсне. Отец резко повернулся, вошел в кабинет и захлопнул за собой дверь.
И сразу в столовой стало шумно и жарко.
— Молодец, Глебушка! — кричала тетя Поля. — Ты настоящий товарищ!
— Да-a, Глеб, ты на высоте, — хлопнул меня по спине Павлик. — Ну, а насчет жонглера… сам понимаешь… — смущенно подмигнул он мне.
Громче всех кричал дядя Боря:
— Конечно, тебе, Павел, следовало бы дать хорошую взбучку за самовольство! Но уж если сын профессора будет клоуном, почему бы сыну бухгалтера не быть жонглером?.. Прощай, Лена! Поди дай воды своему профессору… Пошли, пошли!
И вся вторая ветвь генеалогического дерева Колышкиных исчезла за дверью.
И снова наступила гнетущая тишина.
— Ты хотел выручить товарища, Глеб, или это серьезно? — тихо спросила мама.
— Это серьезно, мама.
Она вздохнула.
— Да, кажется, я упустила тебя…
Она повернулась и пошла в кабинет к отцу.
А мы с Лилей остались вдвоем, она сидела сзади, в углу дивана. Спиной, лопатками чувствовал я ее взгляд, он, словно солнечный луч, пропущенный сквозь увеличительное стекло, почти ощутимо жег мне спину. Я обернулся.
Лиля шла мне навстречу, глаза ее были широко раскрыты, в них изумление, а мне казалось, даже восхищение. Так ли это?
— Ой, Глеб, как это смело!
К горлу подкатил комок. Да, она одобряет… Я почувствовал необыкновенный прилив сил, бодрости и готов был сдвинуть горы.
— Глеб, иди к отцу, — услышал я вдруг голос мамы, — он хочет говорить с тобой.
Она обняла меня. Значит, мне предстояло тяжелое испытание. Моя бодрость заметно убавилась. Неуверенно шагнул в кабинет.
То, что увидел там, потрясло меня… Отец! Что с ним? Никогда в жизни не видел его таким. Властный профессор, с гордым взглядом, с вечно выпрямленной, как стальная линейка, спиной, передо мной сидел сгорбленным старичком с беспомощным взглядом подслеповатых глаз.
Жалость острая нестерпимо душила меня. Бедный папа! Неужели сейчас окончательно добью его? Ведь и так всадил ему нож в спину…
Стоило отцу шагнуть мне навстречу, обнять, сказать два-три ласковых слова, и с техникумом, наверно, было бы кончено, моя жизнь потекла бы совсем по другому руслу. Но, заметив меня, он моментально выпрямился и пронзительно закричал на самой высокой ноте:
— Имей в виду, паршивец, этого не будет никогда!
Уж лучше бы он ударил меня. Своим презрительным окриком сразу уничтожил всю мою жалость.
— Будет, — сжав зубы, тихо, но твердо сказал я.
— Молчать! — почти завизжал отец и стукнул по столу кулаком. — Еще одно слово, и я выпорю тебя, мальчишка!
— А вот этого не будет, — сказал я так же твердо и даже не побоялся взглянуть отцу в глаза.
Отец задыхался. Молча сжигали мы друг друга взглядом. Борьба затянулась, казалась бесконечной. Впервые в жизни победил я. Взгляд отца вдруг погас. Он достал платок, вытер лоб и дрожавшие руки.
— Ну, вот что, — почти нормальным голосом сказал он, — ты сейчас извинишься передо мной, и все. Пусть эта затея забудется, как дурной сон.
Я жадно глотнул воздух — видно, не дышал целую вечность.
— Прости меня, папа, — как можно спокойнее сказал я, — извини, что сообщил тебе обо всем, возможно, в неподходящий момент, но изменить свое решение не могу.
Огромным усилием отец сдержал себя.
— Согласись сам, Глеб, ведь смешно даже подумать, чтобы сын профессора стал клоуном!
— Удивляюсь, папа, — я старался говорить уверенно, — как предвзято ты смотришь на эту профессию. Она ничуть не хуже всякой другой, и я докажу это.
— Профессия!.. — снова стал терять самообладание отец. — Жалкий, измазанный краской кувыркашка! Мне противно говорить на эту тему…
— Зачем же тогда позвал меня?
— Сообщить, что запрещаю тебе даже думать об этом дурацком техникуме!
— Не могу не думать о нем, я поступил туда.
— Ты туда не пойдешь, запрещаю тебе это как отец!
— Я все-таки пойду.
— Ах, пойдешь?! — Он вскочил с места и затопал ногами. — Тогда вон из моего дома, щенок! Ты мне больше не сын! Вон отсюда, вон, вон!!
Не помню как, вылетел я из кабинета. Мелкая простудная дрожь сотрясала меня.
— Глеб, Глеб, успокойся!.. — уговаривала мама, обнимая меня, а сама вдруг тоже начала дрожать.
— Собери мне, мама, что-нибудь, я ухожу… Ухожу навсегда! — выкрикнул я почти истерически.
А мама уже пришла в себя.
— Только без глупостей, Глеб, иди к себе, я все улажу.
Я не двигался. Мама подтолкнула меня. Да, пожалуй, и лучше было остаться сейчас одному. На ходу до боли крепко пожал Лилину руку и вошел к себе в комнату.
Ну, вот и все. Как бы там мама ни улаживала, оставаться дома нельзя. Страшно было даже подумать: выйти в столовую к обеду и встретиться с отцом… Нет, нет, решено! С мамой и Лилей буду встречаться, а с отцом… Вдруг снова кольнула жалость. Отец!.. Но кто же виноват? Не знаю… может, я. Даже если так, оставаться нельзя.
Прислушался… в столовой снова наступила тишина. Снял со шкафа чемодан, который брал когда-то в пионерский лагерь, бросил в него белье, носки, рубашки. Не мог удержаться, положил сверху несколько любимых книг: Чехов, Марк Твен и «Что делать?» Чернышевского… Сам-то роман, по-моему, довольно сентиментален, но Рахметов мой любимый герой. Вся моя сила воли — от Рахметова.
Ну, что еще? Кажется, все… Обвел комнату последним взглядом. В носу защекотало. Покраснел от неожиданной мысли: а ведь я самым настоящим образом сентиментален. Вот тебе и Рахметов! Сердито нахлобучил кепку и бросил из окна во двор пальто и чемодан. Высота небольшая, первый этаж. Затем привычно перемахнул через подоконник. Тоже, наверное, в последний раз…
Бессознательно брел в каком-то определенном направлении, будто подчиняясь таинственному шестому чувству, какое бывает у голубей, безошибочно летящих к своей голубятне. Очнулся, когда увидел перед собой здание цирка. Так вот где теперь моя голубятня…
Вечерело. Резкий порыв ветра сорвал с дерева тронутый желтизной лист, и он, кружась и ныряя, опустился к моим ногам.
Я сел на бульварную скамейку и с удивлением осмотрелся. И только сейчас осознал по-настоящему: у меня нет дома. Куда же идти? Существует ли на самом деле общежитие техникума? Надо спросить у Павлика, он все знает…
Дверь мне открыла тетя Поля.
— A-а, Глебушка, заходи, заходи! — улыбнулась она. — Павлик дома… А это что такое? — Она смотрела на мой чемодан.
— Ушел из дома… навсегда! — воскликнул я драматически.
Тетя Поля ахнула.
— Борис! — крикнула она. — Глебушка ушел из дома навсегда…
— Выгнали, черт побери! — торжествуя, воскликнул дядя Боря, моментально появляясь в дверях. — А еще профессор! Ну и отлично, оставайся у нас!
Павлик давно уже крутился около меня. Он схватил мой чемодан. Но я колебался. Где-то внутри опять шевельнулась жалость к отцу: как-то он выдержит еще и этот удар?
— Нет, Павлик, оставь, — потянул я чемодан к себе. — Я зашел только узнать, где находится общежитие техникума.
— Какое еще там общежитие! — сердито закричал дядя Боря. — Не выдумывай!.. Павел, поставь ему топчан в своей комнате.
— Никакого общежития пока нет, — торопливо сообщил Павлик, — Есть какие-то фургоны, но когда еще их оборудуют. Где сегодня-то ночевать будешь, на бульваре?
Подумал ли отец об этом, выгоняя меня из дома? И я ожесточился:
— Хорошо, если можно, останусь…
Павлик завопил от восторга и моментально утащил мой чемодан. Я снял пальто, повесил его на вешалку и вошел в комнату Павлика. Топчан уже стоял у стены. Тетя Поля доставала из шкафа свежие простыни. Я присел на край чемодана.
Неясная тревога и сомнения сжимали сердце. Неужели мы с отцом никогда не помиримся? Отец упрям. И я не лучше. Но хватит ли моего упрямства, чтобы доказать, что презираемая профессия клоуна достойна уважения? Презираемая?.. Кем? Ведь это мнение обывателей. «Жалкий, измазанный краской кувыркашка!» Значит, мой отец тоже обыватель? А сам-то я уверен, что эта профессия действительно достойна уважения? Как бы то ни было, теперь я должен в это верить, должен биться за это, должен во что бы то ни стало доказать это моему отцу. Отступать мне некуда… Что меня ждет?..
⠀⠀