Занятия, оказывается, начнутся, как и во всех учебных заведениях, первого сентября. По расписанию, с педагогами.
А пока в техникуме анархия, гуляй-поле… Мы, клоуны, сидим на местах и глазеем, а на манеже кипит работа. Вновь принятые акробаты и жонглеры предъявляют визитные карточки: кто с чем пришел. Кто крутит сальто, кто стоит на руках, кто жонглирует шариками, кольцами, палками. Мы, клоуны, против них просто лодыри. Чем можем похвастаться? Прочитать басню?
Выпускники запаковывали реквизит, готовились к предстоящим гастролям. Иронически посматривали на усилия новичков.
Зашел в техникум и рыжий клоун Анатоль. Он безошибочно определил, кто сидит на местах.
— Привет коллегам! — громко, с явной иронией воскликнул он и уселся среди нас.
Павлик моментально выхватил из кармана пачку папирос. Анатоль закурил, выпустив огромный клуб дыма, спросил:
— Все были на выпускном вечере?
— А как же! — подобострастно улыбнулся Максим Паршонок.
— Ну и как клоунада?
— Блеск! — не медля ни секунды, ответил Павлик.
Анатоль самодовольно улыбнулся. Некоторое время все молчали. Я опустил глаза, боялся встретиться взглядом с Анатолем: ведь если спросит, вряд ли смогу покривить душой.
— Партнер у вас плохой, — неожиданно сказал Роберт Загорский.
Брови Анатоля возмущенно вздернулись.
— А ты кто такой? Судишь, а сам-то что из себя представляешь?
Но Роберт не смутился:
— Вы спрашивали, я ответил…
Анатоль нахмурился, внимательно посмотрел на Роберта и вдруг улыбнулся:
— А в общем, парень, ты прав. Но что поделаешь? Нас всего-то было пять человек, из кого выбирать? Вас больше — ваше счастье. Из вас я бы выбрал…
Он стал беззастенчиво рассматривать нас. Скользнул взглядом по лицам Роберта Загорского и Жоры Вартаняна, несколько задержался на Андрее Глушко и, наконец, остановился на Павлике.
— Это ты, что ли, на выпускном вечере объявлял номера?
— А кто же еще? — выпятил грудь Павлик.
Анатоль хлопнул его по плечу.
— Вот взял бы его, и была бы у нас клоунада — во!..
Он поднял кверху большой палец правой руки.
Павлик аж подскочил на месте.
— Так оставайтесь в техникуме!
— Скажешь тоже! — усмехнулся Анатоль. — Нет, братцы-кролики, я уже артист. У нас направление в кармане, открываем зимний сезон в Туле. Вот так! — Он встал и небрежно махнул рукой: — Бывайте!..
И направился к выходу.
Павлик задыхался от гордости. Все клоуны смотрели на него с завистью и восхищением. Все, кроме Кольки Зайкова, тот сидел несколько в стороне и, казалось, весь был поглощен происходившим на манеже.
А там страсти разгорались. Акробаты, жонглеры… калейдоскоп движений, поз… Сколько труда! Их блеклые репетиционные маечки потемнели от пота. Глаза горят, глотки орут, уже дышат тяжело, а все крутят, бросают, взлетают!..
Мы с Павликом каждое утро, едва позавтракав, мчались в техникум. Я забивался на места и смотрел, очарованно смотрел на манеж, там каждый миг рождались чудеса. И волшебники были неутомимы.
И вдруг все оборвалось. Случай нелепый, жестокий… Девушка-акробатка Лена Матвеева в сутолоке неловко прыгнула через партнершу, зацепилась ногой за ее плечо, упала и сломала руку. Поднялась паника, бегали, звонили по телефону, вызывали «Скорую помощь».
Наконец Лену увезли, и на манеже появился директор техникума Генрих Савельевич.
— Ребята, — сказал он похоронным голосом, — с акробатикой всё! До первого сентября. Кто нарушит — будет исключен…
На местах уселся наш сторож, мрачный Вавилыч, облаченный в драповое пальто чугунного цвета. Его обвисшие усы слегка приподнялись от сознания важности данного ему поручения. Он должен был пресекать всякую акробатику.
Акробаты и сами после случившегося первое время не подавали признаков жизни. Даже жонглеры сидели на местах, хотя их занятия не были запрещены.
Но шоковое состояние не слишком долго длилось у этих здоровенных парней. Вот жонглеры уже выползли на манеж и принялись подбрасывать свои предметы. Акробаты с завистью смотрели на жонглеров и маялись. Ноги у акробатов зудели, руки чесались, энергии хоть отбавляй! Но Вавилыч… Ох этот Вавилыч!
Началась забавная игра. Угостили блюстителя порядка папиросой в надежде, что он выйдет покурить, но он заложил папиросу за ухо и не сдвинулся с места. Его пытались отвлекать, загораживать, а он удивительно легко разгадывал несложные хитрости акробатов.
Тогда в игру включились клоуны. С мест поднялся Роберт Загорский и вышел в коридор. Минуты через три вернулся и очень естественно, без тени улыбки сообщил:
— Вавилыч, вас к телефону!
Усы Вавилыча презрительно зашевелились.
— Чего выдумал! Некому мне звонить по телефону, барышнев нету…
— Можете не ходить, ваше дело, — спокойно сказал Роберт, — но звонят из Отдела социального обеспечения.
Вавилыч дрогнул. К пенсионным вопросам он был явно неравнодушен и с вышеназванным учреждением, видно, уже имел дело.
— Ну смотри, коли соврал!.. — погрозил он пальцем Роберту и направился в канцелярию.
Ликующие акробаты ворвались на манеж, и началась неистовая крутня.
Вернулся Вавилыч с директором.
— Вот гляди, Генрих Савельич, сладу с ними нет, с лиходеями!
Увидев директора, акробаты молниеносно рассыпались по местам. Генрих Савельевич тяжело вздохнул, сокрушенно покачал головой и вдруг сказал:
— Только осторожно, ребята, прошу вас, как можно осторожней!..
И ушел. Вавилыч растерянно смотрел ему вслед.
— Ура! — гаркнули акробаты и приняли неожиданное решение. — Качать Вавилыча!
И Вавилыч взлетел вверх, подброшенный десятком рук. Полы его пальто развевались, усы колыхались, он исступленно и хрипло кричал:
— Душу мою не губите, басурмане вы, нехристи, паралик вас расшиби!..
Как втянул меня этот техникум! Целыми днями торчу на местах. Сколько узнал нового! Все цирковые термины, названия трюков, реквизита запросто употребляю теперь в разговоре. Термины оригинальные. Например, у акробатов: «унтерманы» — то есть «нижние» здоровяки, которые держат на себе других, подбрасывают их, и «оберманы» — то есть «верхние», кого подбрасывают, кто легко взлетает вверх.
Кто же все эти «маны», откуда они? Сначала участники физкультурных кружков или даже просто «дикие» акробаты, таких летом увидишь на любом пляже. А теперь вот, пожалуйста, мечта сбылась, они будущие артисты цирка. Большинство из простых рабочих семей. Но вообще публика самая разнообразная. Есть даже детдомовцы, бывшие беспризорники. Есть и интеллигенты. В основном среди жонглеров и клоунов.
Нас, клоунов, всего восемь человек. Есть еще девятый, Сергей Растворов, он остался от первого выпуска: не выпустился из-за отсутствия партнера. Но никто его пока не видел, он почему-то не появляется в техникуме.
До начала занятий осталось два дня. Занятия… Мы совершенно не представляем, что нас ждет. Пока что разбились на «белых» и «рыжих» и образовали клоунские пары.
Мы-то с Павликом пара давно определившаяся: Павлик — белый, я — рыжий. Смущало Павлика лишь мое имя.
— Вот тоже окрестили… — ворчал он. — У всех порядок: Андрюшка с Максимкой — Анри и Макс! Роберту с Колькой ещё легче — Роберт и Нико. Даже у Евсейки Мишкина выход есть — Евс! И у них с Вартаняном полный порядок — Жорж и Евс! А у нас что? Ну, я-то Пауль. А ты Глеб? Значит, Пауль и Глеб? Нет уж извините!..
Упрек был необоснованный, и все же я мучился. Но вот Павлик хлопнул меня ладонью по спине и радостно захохотал:
— Гениально! Будешь благодарить меня, братуха, всю жизнь! Небольшая перестановочка букв, и ты уже человек. Был Глеб — стал Блег. Понятно? Блег и Пауль! Звучит, а?
Вот голова! До чего ловко выдумал: Блег и Пауль! Звучит солидно.
Павлик моментально набрал полную грудь воздуха и рявкнул:
— Выступают клоуны-смехотворы. Блег и Па-ауль!!
Имя Пауль гулко покатилось под готическими сводами техникума.
Наконец-то первое сентября!
Мы собрались в классе задолго до начала занятий. Класс!.. Уж никак не напоминало это скромное помещение аудиторию с непроницаемыми стенами. Одна стена класса вообще оказалась фанерной и отлично пропускала галдеж акробатов извне.
В классе было тесновато от многочисленной мебели. Длинные черные исцарапанные столы, простые скамейки и поломанные венские стулья стояли в разболтанном строю. А возглавлял это потрепанное войско небольшой квадратный столик для педагога. Из угла класса презрительно глядело на расшатанный строй покривившееся на один бок, облупленное пианино. И конечно, вызывала смех висевшая на стене фанерка с намалеванным на ней грозным административным приказом: «Категорически воспрещается портить столы, скамейки и стулья! Администрация».
Что-то уж очень нервно ожидали мы первого занятия. Слонялись по классу, обменивались заезженными шутками, искусственно улыбались и зачем-то подмигивали друг другу. Только Павлик был невозмутим; он небрежно развалился на стуле, заложив нога за ногу.
Звонок раздался внезапно, и все кинулись по местам. Дверь резко распахнулась и пропустила в класс стремительную худощавую фигуру завуча и пожилого невысокого человека, странно одетого. На нем был черный, какой-то дореволюционный сюртук, черный галстук, в руках записная книжечка в черном клеенчатом переплете и даже с пенсне у него свисал сбоку черный шелковый шнурок. Вид необыкновенно старомодный, но такой строгий, что даже Павлик слегка выпрямился. Завуч громко, как шпрехшталмейстер, объявил, что курс мастерства актера будет вести у нас артист театра ВЦСПС Василий Петрович Доброхотов. Черный человек с достоинством поклонился, и завуч исчез.
Василий Петрович занял свое место за квадратным столиком, положил перед собой записную книжечку и помолчал. Он начал говорить, только когда восстановилась полная тишина. Говорил торжественно, но не повышая голоса.
— Друзья мои! Вы вступаете в новую, трудную, но вместе с тем радостную жизнь. Отныне вас ждет самое большое счастье на земле — творческий труд!
Дальше он говорил о том, каким чистым, каким целеустремленным, а главное, трудолюбивым должен быть человек, посвятивший себя искусству. А потом знакомил с основами системы Станиславского. Его объяснения казались удивительно простыми и ясными. Правда — вот к чему надо стремиться в искусстве. Не изображать чувство, а чувствовать по-настоящему, как в жизни.
Что это? Неужели открылась первая и, видно, огромной важности тайна нашей профессии…
Урок пролетел незаметно. В перерыве мы высыпали во двор. Все утро нудно моросил мелкий дождь, а к перерыву, словно по заказу, прояснело. Даже выглянуло солнышко. Чистенькие, будто промытые дождем, облака весело катились по голубому небу. Пахло прелыми листьями. После душного класса мы, как рыбы, выброшенные на берег, жадно хватали широко раскрытыми ртами прохладный влажный воздух. На душе было легко и радостно. Мы делились впечатлениями, причем кричали все сразу, отпихивали друг друга локтями; шум стоял, как на базаре. Голос Павлика перекрыл все остальные.
— Скукота все это, братцы, савур-могила! — кричал Павлик. — Зачем нам эти теории Станиславского? Мы не МХАТ — мы клоуны. Научи нас громко смеяться, громко плакать, смешно двигаться… Вот наше дело!
Ох этот Павлик! Уже и Станиславский для него не авторитет. Ну что плетет: громко смеяться, громко плакать… Ведь надо-то как в жизни. Вот уж как я сейчас рад, а ведь не хохочу как сумасшедший!
Но странно: многие соглашались с Павликом.
И вдруг я вспомнил: Мишель, мой любимый Мишель, когда радовался, громко хохотал, смешно двигался.
Вот тебе и раз! В самом деле, разве может клоун вести себя на манеже, как обыкновенный человек, как в жизни? А ведь когда слушал Василия Петровича, все казалось так просто и ясно…
Но тут же успокоился. Баламут этот Павлик! Разве можно сейчас делать выводы? Всего-то было одно занятие.
Мы продолжали галдеть и возбужденно спорить. Только Зайков стоял поодаль, скрестив руки на груди, и посматривал на всех с усмешкой, словно ему все было ясно.
Павлик сразу невзлюбил Зайкова:
— Дохляк! Вечно фыркает, морщится, все ему не так!
Да, странное впечатление производил Зайков, даже неприятное…
Второй урок начался с практических занятий. Столы и скамейки были сдвинуты к стене.
— Приступим к этюдам, — сказал Василий Петрович.
Класс оживился. Теперь-то мы знали, что такое этюды.
— Не удивляйтесь, — продолжал Василий Петрович, — я сразу предложу вам очень трудный этюд. Так мне нужно. Если у кого не получится, не смущайтесь, — мягко улыбнулся он и заглянул в свою книжечку. — Зайков!
Колька покраснел и неуверенно вышел на середину.
— Вот вам задание: вы возвращаетесь домой, открываете дверь и входите в свою комнату. То, что там увидите, вызовет у вас соответствующее чувство. Если почувствуете искренне, мы догадаемся, что вы там увидели. Подумайте не торопясь. Когда будете готовы, скажите.
Класс загудел. Каждый шепотом сообщал другому, как бы этот этюд сделал он сам.
Колька еще больше покраснел, закусил губу и уперся взглядом в пол. Василий Петрович спокойно ждал. Но вот Колька поднял голову и сказал прерывающимся голосом:
— Я готов…
Класс затих.
— Ну, пожалуйста, — кивнул Василий Петрович.
Колька шагнул вперед, взялся за воображаемую ручку несуществующей двери и потянул ее на себя. Мне даже почудился скрип открываемой двери. А Колька шагнул в комнату, и на лице его вдруг отразилась ослепительная радость. Весь класс засмеялся.
Вот вам и Зайков!
— Очень хорошо, — словно с облегчением вздохнул Василий Петрович. — Ну разве можно было ему не поверить? А теперь каждому из вас уже легко вообразить, конечно в меру своей фантазии, что он там увидел.
— Стипендию! — громко сказал Павлик.
Опять все засмеялись. Василий Петрович внимательно посмотрел на Павлика, раскинувшегося на стуле.
— Боюсь, кто к занятиям будет относиться несерьезно, никогда стипендию не увидит.
У Павлика запылали уши.
— А почему надо быть серьезным? Мы клоуны…
— Будущие клоуны, — поправил его Василий Петрович, — а пока еще только студенты. И пожалуйста, относитесь к занятиям серьезно… Теперь прошу вас, — пригласил он Павлика. — Задание то же.
Павлик нехотя встал со стула. Не скрывая раздражения и не задумавшись ни на секунду, рванул воображаемую дверь, шагнул вперед и застыл на месте с бессмысленным выражением лица. Что он почувствовал? Никто ничего не понял. А Павлик спохватился и сердито пробормотал.
— Надо ведь еще что-то придумать…
Он воздел очи к потолку, но простоял в этой глубокомысленной позе всего несколько секунд. Затем опять рванул дверь, шагнул в комнату и сразу шарахнулся обратно, выпучив глаза и закусив зубами кулак.
И тут же пошел и сел на место.
— Поверили вы ему? — обратился Василий Петрович к классу.
Класс молчал.
— Что вы увидели?
Павлик не ожидал вопроса, дернулся было и привстал, но, махнув рукой, плюхнулся обратно на стул.
— Я уже не помню…
К моему удивлению, Василий Петрович казался довольным.
— Это очень нужный нам пример. Простите, как ваше имя? — спросил он Павлика.
— Пауль Колышкин.
— Так вот, друзья мои, Павел Колышкин решил испугаться и придумал, как он это изобразит. И он действительно «изобразил» испуг. Вот почему мы и не испугались. К сожалению, он даже не потрудился придумать причину, вызвавшую испуг, поэтому ничего не увидел и ничего не почувствовал.
Я разозлился на Павлика. Было обидно за него и стыдно. Конечно, он мог бы сделать этот этюд не хуже Кольки Зайкова. И зачем полез в бутылку?
Василий Петрович опять заглянул в свою книжечку.
— Загорский!
Роберт слегка побледнел, но довольно твердо вышел на середину.
— Задача та же самая, только скажите нам заранее, что вы увидите в своей комнате?
— Труп, — сразу выпалил Роберт.
Класс возбужденно загудел.
— Что ж, пожалуйста, — чуть заметно улыбнулся Василий Петрович.
Роберт спокойно шагнул к двери, он даже что-то весело насвистывал, не торопясь пошарил в кармане, достал ключ и отпер дверь. Вот он вошел в комнату и вдруг отшатнулся. Глаза его остекленели, челюсть отвисла, и всем стало не по себе. Класс затих.
— Ну спасибо, — нарушил тишину Василий Петрович. — Комментарии, по-моему, излишни.
Роберт обвел всех торжествующим взглядом и сел на место.
Следующим вышел Евсей Мишкин.
— Задание не меняется, только, пожалуйста, не пугайте нас больше, — усмехнулся Василий Петрович. — Придумайте что-нибудь… впрочем, что угодно.
Мишкин смешно вытянул лицо и подмигнул классу. Класс замер в предвкушении удовольствия. Евсей уже заранее давился от смеха; он открыл дверь и еще на пороге стал извиваться и прикрывать глаза рукой. Класс едва сдерживал хохот.
— Достаточно, — сухо сказал Василий Петрович. — Что же вы там увидели?
Евсей пылал.
— Не совсем одетую… даму.
— Садитесь, — строго сказал Василий Петрович и отметил что-то в своей книжечке.
— Колышкин Глеб!
Я ждал вызова и все же вздрогнул. Но вышел вперед спокойно. Я ведь уже давно обдумал свой этюд. В моей комнате будет разбито окно и разбросаны вещи. Тут легко изобразить досаду и много действовать.
— Все то же самое, только обнаружите вы в своей комнате письмо любимого человека, — неожиданно услышал я. И ужасно смутился. Лиля… Почему-то показалось, весь класс знает о Лиле. Не растрепался ли Павлик? Пронзил его прямо-таки рентгеновским взглядом. Тот сидел позевывая. Нет, не разболтал.
Письмо я обнаружил на полу, подсунутым под дверь. Быстро оторвал кромку и нетерпеливо дунул в конверт, чтобы края разошлись. Класс оценил мою находчивость одобрительным гулом. На воображаемом листке бумаги плясали удивительно веселые, такие знакомые буквы-раскоряки. Лилин почерк!
О чем могла писать мне Лиля? Упрекала, конечно, я ведь еще так и не встретился с ней. Гнусный эгоист, погряз в своих переживаниях…
— Ну, садитесь, — вдруг услышал я и очнулся.
Василий Петрович проводил меня доброй улыбкой.
Я сел на место взволнованный и одобрением педагога и воображаемыми Лилиными упреками.
— Георгий Вартанян!
Жора вскочил со стула, вытянул руки по швам и двинулся к центру класса строевым шагом. Но в этот момент раздался звонок, Жора сделал четкий поворот и тем же строевым зашагал обратно, вызвав всеобщий смех.
В этот день клоуны должны были по расписанию заниматься еще акробатикой и жонглированием. Эх и опозорились клоуны в акробатике! Даже самый простейший трюк — кульбит, то есть кувырок на земле — и тот не удавался. Гул стоял от ударов: то головой, то копчиком. Сидевшие на местах акробаты задыхались от восторга и подавали советы:
— За штаны держись, ребята, не выбить бы дно!
— Разбег коротковат, начинай от Белорусского вокзала!
Пошел брать разбег Колька Зайков.
— Ну всё! — сказали акробаты. — На старте Геркулес костей! Готовь носилки. Последний рейс!
Но неожиданно для всех Колька довольно чисто скрутил передний, а затем и задний кульбиты. Клоуны рты разинули от удивления. Акробаты исступленно кричали:
— Ай, худоба! Сергей Сергеевич, оденьте ему лонжу, пусть сальто попробует!
Сальто? Вот это да! Прыжок вверх и переворот в воздухе. Это вам не кульбит!
Пожилой, лысый Сергей Сергеевич, удивительно не похожий на преподавателя акробатики, одел на Кольку ручную лонжу, кожаный пояс с веревками по бокам. В манеж выскочили два здоровенных акробата и взялись за концы веревок.
— Не дрейфь, худой, подкрутим, — подбадривали они Зайкова.
— Плечи посылай наверх вместе с руками и тут же резко бери группировку, — инструктировал Сергей Сергеевич.
Колька выполнил все указания, взлетел вверх, акробаты подкрутили его и… Вот он, глупо улыбаясь, уже стоит на ногах, и рев акробатов сотрясает стены техникума. Первое сальто — вроде первого пересечения экватора! Огромные ладони одобрительно бьют Кольку по костлявым плечам и спине.
— Бросай клоунаду, чудак, давай к нам на подкидную, верхним будешь!
Ну и Зайков! Откуда такие способности? Человек-загадка…
Жонглировали все плохо. Беспомощно перекидывали с ладони на ладонь деревянный шарик. Преподавательница жонглирования, Людмила Николаевна Кальвини, бывшая артистка цирка, полная флегматичная женщина, скептически посматривала на усилия клоунов и только покачивала головой.
Голодные, возбужденные, возвращались мы с Павликом домой все по той же дремотной улице. Шли под горку. Летели!
Солнце уже скрылось, листья деревьев потемнели. Пронизывал ветер, стало холодно. Осень давала о себе знать. Наши с Павликом легкие куртки продувало насквозь. Но нам было жарко.
— А завтра техника речи, танец и общеобразовательные предметы, — с удовольствием подумал я вслух.
— Хочешь сюрприз? — Павлик остановился. — От общеобразовательных мы с тобой освобождены. Кланяйся мне в ножки.
Изумление, отразившееся на моем лице, доставило Павлику неизъяснимое удовольствие. Он рассмеялся и снова зашагал вдоль улицы:
— А как же! Законченное среднее образование. Я доказал завучу: пусть пыхтит тот, кто только семилетку окончил. Представляешь, какая законная житуха разворачивается? Будем посещать одни специальные.
— А нельзя ли и от специальных освободиться?
Павлик словно не заметил моей иронии, он сердито фыркнул.
— Не плохо бы! Особенно от этого Васи… Эх, чувствую, будут у меня с ним стычки!
Хорошо, что он сам заговорил об этом.
— Если честно, Павлик, ты был сегодня не прав…
— Ну, поехал со своими нравоучениями! — оборвал меня Павлик. — Уж не думаешь ли ты, что я и в самом деле не смог бы сделать этот паршивый этюд?
— Уверен, что смог бы, — поспешно сказал я.
— Да мне это раз плюнуть! Но считаю, нам эти этюды ни к чему.
— Как ни к чему? — я едва поспевал за Павликом. — По-моему, это как тренировка. Ну как гаммы, что ли, для пианиста.
— Вот-вот! Осточертели мне эти гаммы!
— Но ведь без них не смог бы ты сыграть, скажем, «Аллилуйя»!
— Нашел с чем сравнивать! Цирк — это такое дело!.. Несравнимо ни с чем, ни с каким искусством. Хочешь знать, какой педагог нам нужен? Настоящий клоун. Такой, как Макс или Мишель. Принес бы он нам несколько клоунских антре, мы бы их выучили наизусть, а потом… Эх, Глеб, представляешь, сам Мишель показывал бы тебе, как надо что делать, а ты бы повторял за ним все. Вот это занятия, вот это школа!
Я даже растерялся. С одной стороны, до чего же заманчиво заниматься с самим Мишелем, с другой — как же можно так без подготовки, сразу браться за клоунские антре? Ведь это большие сюжетные комические сцены.
Но не стал я сегодня возражать Павлику и спорить с ним. Еще поссоримся! А уж так не хотелось портить радостное настроение, оставшееся от первого дня занятий.
⠀⠀