На другой день, с самого раннего утра, Колька с Ирой уже сидели у меня в комнате. Мы с Ирой начали было болтать о том о сем, но Кольке не терпелось.

— К делу, братцы, к делу! — Он вскочил с места и стал вышагивать по комнате. — Прежде всего установим, что мы должны знать о комическом. Карл Маркс сказал: «Человечество смеясь расстается со своим прошлым». Такова преобразующая сила комического. «Что делается смешным — перестает быть опасным», — сказал Вольтер. Как видите, комическое обезвреживает. Это задача сатиры. А юмор должен проявляться на манеже в виде смешной, но умной выдумки, не унижающей, а своим остроумием возвышающей коверного. Для этого необходима высокая культура исполнителя, а решающим является хороший вкус. Вам ясно?

Мы с Ирой слушали раскрыв рты. Колька усмехнулся:

— Ну чего вы на меня вытаращились?

— Профессор! — ахнула Ира.

— Академик! — подтвердил я. — Цитирует Маркса и Вольтера!.. Где это он нахватался?

— Дураки! — покраснел от удовольствия Колька. — Возьмите любую брошюру по эстетике, там все это написано. Ну ладно, будем считать, с теорией покончено. Перейдем к практике.

— С чего начнем? — спросила Ира.

— Покумекаем, — сказал Колька, потирая руки. — Кто есть кино-Чаплин? Гонимый, обиженный люмпен. Отсюда апачи, пинки, каскады.

— Гонимый — это не характер. Он у меня любопытный.

— Любопытство тоже наказуемо. Значит, надо менять характер. Как я уже говорил, новый коверный, да еще «эталон», должен обладать достоинством. Ты согласен с этим?

— Допустим.

— Меня интересует, — сказала Ира, — как он должен выглядеть, этот «эталон», с его достоинством? Какой-нибудь сухой, напыщенный тип? По-моему, любопытство надо оставить.

— Хватит обороняться, — рассердился Колька, — пора нападать! И совсем не напыщенный. Есть в каждом общежитии заводила, вечно шутит, изобретает, разыгрывает… С ним весело, если он, конечно, остроумен. В общем, душа коллектива. Вот таким должен быть новый коверный. И мне нравится предложение Кравцова не забывать о сатире.

— А его имя, вернее, псевдоним? — спросила Ира.

— Отсюда и псевдоним. Что-нибудь хлесткое, колючее.

— Ежик, — сказала Ира.

— Хлыстик, — сказал я.

— А может, Перчик, — сказал Колька.

Мы вдруг рассмеялись.

— Кажется, зарапортовались, — почесал в затылке Колька.

Некоторое время сидели молча. Затем Колька хлопнул ладонью по столу:

— Во всяком случае, это должен быть молодой веселый парень, но не абстрактный, а современный. Возражений нет?

— Нет, — сказали мы с Ирой.

— Увидим его, тогда и дадим имя.

— Как увидим?

— Надо отталкиваться от жизни, присматриваться к молодежи, наблюдать их поведение, привычки, манеру одеваться, их лексикон, шутки, даже походку. Затем отобрать все характерное и создать обобщенный тип.

Мы с Ирой переглянулись:

— Как развернулся будущий режиссер, а?

— Станиславский!

Программу можно было считать намеченной. В соответствии с ней Колька развил бешеную деятельность. Не пропуская ни одного выходного, мы проникали на молодежные вечера с их диспутами: «Есенин или Маяковский», «Любовь и брак будущего», в заводские клубы, где на собрании молодые ораторы громили Чемберлена и Черчилля, на танцплощадки, где под баян, подметая пол широченными брюками, строители-сезонники осваивали фокстрот и танго. Проникали в общежития, а днем даже непосредственно на стройки. Строек хватало и здесь, в Барнауле, страна росла, «шаги саженьи»…

Мы присматривались, прислушивались, подмечали особенности в поведении молодых людей, запоминали даже отдельные движения, жесты, записывали типичные выражения. Постепенно проявлялся тип современного молодого человека. А если добавить сюда еще большей бойкости, остроумия, уверенности — тогда, по нашим расчетам, мог получиться тот заводила, о котором мечтал Колька.

И еще одному делу посвятили Колька с Ирой несколько вечеров. После своего выступления, наскоро переодевшись, спешили на места. Вели «дневник» моей работы, фиксировали каждую реплику, каждый мой шаг. А утром, засев у меня в комнате, обсуждали все записанное, сортировали, отбирали, что могло пригодиться новому коверному.

Не встретила, например, возражений реприза с куклой. Кукла была сделана из ваты и обтянута материей. Внутри кукла пронизана каркасом из железной проволоки, это позволяло изменять ей позу, поднимать и опускать руки и ноги. Она изображала мою партнершу в акробатике. Я общался с ней, как с живым человеком. Мимически предлагал приступить к выполнению трюка, она отворачивала голову. Дарил ей цветок, она радостно поворачивалась ко мне. Проделывал с ней ряд акробатических упражнений. А в финале она стояла на одной ноге у меня на лбу, высоко подняв в арабеске вторую ногу, и я убегал с нею за кулисы. Не вызвала никаких споров и моя жонглерская реприза. Я жонглировал тремя разнородными предметами: котелком, яблоком и очками. В процессе жонглирования яблоко я съедал, после чего котелок ловко взлетал на голову, а очки, подкинутые вверх, точно усаживались мне на переносицу.

— А ведь не будет котелка… — вдруг встревожилась Ира.

— Будет шляпа, — успокоил ее Колька.

Получили одобрение еще несколько реприз, не унижающих достоинство человека. Затем взялись за «унижающие».

— Давай-ка покумекаем над твоей пародией на эквилибристку на проволоке, — предложил Колька. — Концовка там не для нового коверного, переделать надо.

Эта реприза имела неизменный успех. После выступления эквилибристки, скользившей по высоко натянутой проволоке, я раскладывал на ковре небольшой, метра в три, отрезок веревки. Копируя эквилибристку, скользил по веревке с величайшей осторожностью, отчаянно балансируя. Смех зрителей вызывало несоответствие предельной осторожности полному отсутствию опасности. Ко мне подходил инспектор манежа и предлагал усложнить трюк. Доставал из кармана черную повязку и завязывал мне глаза, после чего делал знак униформисту, и тот, взяв противоположный конец веревки, отводил его в сторону. Не видя подвоха я шел мимо веревки, прямо по ковру, все так же отчаянно балансируя. В конце перехода победно срывал повязку и обнаруживал, что одурачен. Обидевшись, ударял ногой униформиста, тот наподдавал меня, я летел на спину. Вскочив, хватал веревку и, угрожающе размахивая ею, гнался за униформистом, но, запутавшись в веревке, падал в опилки. Обильный урожай смеха собирали именно эти падения. Они-то и не устраивали Кольку.

— Чаплин может быть одураченным, — пояснил Зай-ков, — а наш парень обязательно должен одурачить тех, кто его дурачит. Даже с завязанными глазами ты, Глеб, должен скользить, не расставаясь с веревкой.

Я возразил:

— Веревка мягкая, вдавливается в ковер, не смогу я в ботинках нащупать веревку ногой.

— Да не нащупывать, — сказал Колька, — здесь надо что-то придумать.

— Я знаю! — закричала Ира. — Когда инспектор будет завязывать Глебу глаза, пусть Глеб подставит руку так, чтобы повязка легла наискось, тогда один глаз останется открытым, и Глеб будет видеть веревку.

Колька поморщился.

— Не смешно. Уж слишком примитивный обман. Нет, нужна неожиданность — вот что вызывает смех.

Наступило долгое молчание. Мы с Ирой напрягались, но безрезультатно. Колька с задумчивым видом мотался по комнате. Но вдруг резко остановился и закричал:

— Кольцо! Надо привязать к подошве ботинка кольцо. Когда Глеб будет раскладывать веревку на ковре, он незаметно просунет конец веревки сквозь кольцо, и его ботинок станет неразлучен с веревкой. Пусть униформист отведет веревку в сторону, ботинок Глеба все равно последует за веревкой.

— А где же тут неожиданность и смех? — не понял я.

— Вот когда ты благополучно закончишь скольжение и сорвешь с глаз повязку, то в ответ на удивленный взгляд инспектора снимешь с ноги ботинок, повернешь его подметкой вверх, и зрители увидят, что веревка продета сквозь кольцо. Вот тебе неожиданность и смех зрителей. А главное, одурачен будет не коверный, а инспектор.

— Голова! — охнул я.

— А я добавлю, — сказала Ира. — Когда униформист увидит, что Глеб и с завязанными глазами идет по веревке правильно, пусть начнет отводить веревку то в одну сторону, то в другую, а Глеб все равно будет неизменно скользить по веревке.

Внес свою лепту и я:

— А когда я сниму повязку, пусть удивленный инспектор спросит: «Как вам это удалось?» Я отвечу: «А мы с этой веревочкой неразлучные друзья, куда она — туда и я!» И только тогда покажу кольцо.

— Молодец, Глеб! — закричала Ира.

Восхищенные своим коллективным творчеством, бросились в цирк, хотелось немедленно проверить технику придуманной репризы.

— Веревка-то у меня есть, — озабоченно сказал я, когда мы шли по фойе цирка, — а вот где взять кольцо?

Проходили мимо окошка вешалки, оно было задернуто занавеской. Ира вдруг остановилась.

— Ой, сколько колец! — показала она на занавеску, висевшую на кольцах. — Нам бы одно…

— Эх, были бы сейчас ножницы или хотя бы нож… — мечтательно заявил Коляй.

— С ума сошел! — возмутилась Ира.

— Да-а, соблазнительно, — пробормотал я. — Чик — и готово!

— Ишь что выдумали! — неожиданно раздался сердитый голос.

Занавеска на окошке вешалки раздвинулась, за ней стояла гардеробщица с тряпкой в руке, которой она вытирала пыль с вешалки. Увидев, что прикрикнула на артистов, смутилась:

— Вам нужно кольцо? У меня есть запасные…

Гардеробщица достала с полки картонную коробку, вынула из нее кольцо и протянула мне.

— Вот спасибо! — обрадовался я. — Как только найду где-нибудь другое, верну вам ваше.

Мы кинулись ко мне в гримировочную. Колька сбегал за коловоротом и моментально просверлил в подошве моего ботинка две дырочки. Продев в них тесемку, он привязал к подошве кольцо. Оно поворачивалось на тесемке во все стороны. Осталось только продернуть в кольцо веревку и попробовать скользить по ней. На полу это получалось отлично. Мы побежали на манеж и повторили опыт на ковре. Получилось и на ковре. Целый час репетировали репризу от начала и до конца. Колька изображал инспектора и завязывал мне глаза, Ира, заменив униформиста, отводила веревку то в одну, то в другую сторону. Ботинок неизменно следовал за веревкой. Мы были в восторге.

Каждый день теперь препарировали «унижающие» репризы. Не все, но часть из них удалось превратить в то, что нам хотелось.

Пришло время заняться и созданием внешнего облика «нашего парня». Здесь приоритет Иры был бесспорен. В кратчайший срок она нарисовала и показала нам эскиз внешнего вида нашего героя. С эскиза смотрел на нас курносый блондин в лихо заломленной шляпе и в широком, несколько утрированном, но почти жизненном костюме. Мы с Колькой эскиз одобрили.

И как повезло! Совершенно случайно купили на базаре с рук у какого-то, видно, бывшего нэпмана, материал для костюма оригинальной расцветки в крупную полоску. Обрадованные, побежали в ателье. Там посмотрели на эскиз и шить такой костюм отказались. Что было делать? И вдруг мелькнула счастливая мысль обратиться с просьбой к директору местного драмтеатра. Мы знали, он большой любитель цирка, часто приходил к нам. Директор охотно разрешил воспользоваться пошивочными мастерскими театра. У театрального же парикмахера заказали паричок для блондина.

Через две недели костюм и парик были готовы. Теперь осталось только создать соответствующий грим.

Я уселся перед зеркалом. Ира натянула на мою голову парик, размяла гуммоз^[4] и налепила мне на нос порядочную гуммозную шишку. Затем наложила на лицо общий тон, подрумянила щеки, вывела брови, напоминающие две огромные запятые, и увеличила красным гримом рот. Из зеркала смотрел на меня типичный «рыжий» клоун.

— Не то, — вздохнул я. — Характера не вижу.

— Тебе бы вот так все сразу! — защищалась Ира.

Колька бросился ей на выручку:

— Знаешь, как работал Микеланджело? Он брал кусок мрамора и отсекал все лишнее.

— Отсекайте скорее! Особенно эту шишку на носу.

Ира стала убавлять шишку.

— Еще, еще, — требовал я.

Ира свела шишку почти на нет. Получился просто симпатичный курносый нос. Затем она выпрямила брови и убавила рот. Это уже было похоже на дело, и все же для задуманного заводилы чего-то не хватало.

— Надень костюм, — посоветовал Колька.

Я влез в костюм, а Ира надела мне на голову шляпу. Картина сразу изменилась. Мы поняли: выявить характер заводилы мешал прилизанный парик для блондина. Я сдернул парик, и мы поразились: мои курчавые волосы удивительно удачно дополняли найденный грим. Вот теперь характер выявился ярко. Перед нами отражался в зеркале веселый, задорный курносый паренек. Да, такой может быть заводилой-шутником, этот за словом в карман не полезет. И в то же время сколько в нем обаяния!

— Ой, Глеб, в тебя влюбиться можно! — скакала вокруг меня Ира.

— Так кто же я теперь: Перчик или Хлыстик?

— Знаешь кто? — Колька решительно ткнул меня пальцем в грудь. — Глеб Колышкин, вот кто ты. Кравцов прав…

Я только вздохнул:

— Не выйдет, Коля.

— Почему?

— Должен же я хоть немного считаться со своими родителями? И так уже скверный сын.

— Э-э, да ты мещанин, — насмешливо посмотрел на меня Колька.

— Есть выход, — сказала Ира. — Если попадешь в Москву, назовись Хлыстиком или Перчиком.

— А сейчас ты вылитый Глеб Колышкин, — настаивал Колька. — Пойми, это поможет тебе вести себя с достоинством. А как же! До сих пор апачи и пинки кто получал? Чарли Чаплин. А Глеб Колышкин вряд ли позволит так глумиться над собой.

Колькина логика выглядела хитроумной, но какая-то правда в ней выявлялась.

— Ладно, — махнул я рукой, — попробуем…

Репетиции продолжались. Я вживался в образ нового коверного. «Унижающие» репризы окончательно отсортировались. Жаль, конечно, было расставаться с великолепными каскадами, но они уж никак не укрепляли достоинство исполнителя.

— Мы их используем в сатирических сценках, — утешал Колька.

Этих сценок пока не было.

А в общем, благодаря каждодневным усилиям нашего маленького творческого коллектива Глеб Колышкин готов был заменить Чаплина.

С этим я и направился к директору цирка. Ответ директора был категорическим:

— Экспериментируй в другом городе, а здесь сезон кончается и тратиться на новую рекламу нет никакого смысла.

Сезон в Барнауле оказался коротким. А в Перми открывался новый цирк и, на мое счастье, вся барнаульская программа почти целиком переправлялась в Пермь. Зайковы — тоже. Как кстати! Вроде бы новый коверный вполне готов появиться перед зрителями. Но до чего страшно! Нет, поддержка друзей мне просто необходима.

Я тут же дал телеграмму в Пермь с просьбой рекламировать меня Глебом Колышкиным. Кажется, все устроилось как нельзя лучше. И вдруг гром среди ясного неба! Перед самым отъездом пришла из Перми телеграмма на мое имя: «В авизовке Глеб Колышкин не указан. Реклама сделана на Чаплина».

Паника… Что делать? Перенести дебют Колышкина в другой город, а в Перми продолжать репетировать? Но все уже готово. И в другом городе Зайковых, наверное, не будет…

Ехали в Пермь в подавленном настроении.

⠀⠀