«Нездоровилось» мне и на другой день, и на третий… Болтался на манеже как неприкаянный и почти не вызывал смеха.

Моральный шок… Но не пора ли очнуться? Друзья-техникумовцы смотрели на меня с сожалением и даже с обидой. Алька страдала. А инспектор манежа пригласил к себе в гардеробную. Он сидел за письменным столом и, сбычившись, смотрел на меня.

— Ну так как, Чаплин, будем работать или отсиживаться на барьере?

Что я мог сказать ему?

На другое же утро выбрался за город. Сошел с поезда на неизвестной мне станции и через десять минут ходьбы очутился в каком-то подмосковном лесу.

День солнечный. Вокруг ни души. Я вдыхал знакомый пьянящий запах хвои, бродил между высоких строгих сосен. Природа, безмятежно спокойная, мудрая, умиротворяла. Все городские заботы вдруг отлетели, казались мелкими, ничтожными.

Я вышел на полянку, залитую солнцем. Ах, как захотелось поваляться, понежиться в высокой траве! И я лег. Лежал, вдыхал густой запах травы, смотрел в бесконечную голубизну неба и старался ни о чем не думать, только слушать тишину природы…

Но тишины не было. Где-то в ветвях перекликались и перепархивали птицы, по травинкам вверх и вниз сновали муравьи, ползали божьи коровки и еще какие-то незнакомые букашки, над головой трещали кузнечики и стрекозы. Трава шуршала, шевелилась, наполненная удивительными звуками. Всюду кипучая, неустанная деятельность. Закон жизни: хочешь жить — действуй!

И снова нахлынули «городские» заботы. Как мне-то жить дальше? Как действовать? Наверное, как-то по-новому. По-старому уже не могу. А как по-новому, не знаю… Бросить цирк? Тоже не могу. Я не солгал маме. Не могу без радости творчества, поисков, находок и даже без огорчений от неудач. Не могу без яркого света прожекторов, без смеха зрителей, без их аплодисментов. Ведь они любили меня. Я же видел, я это чувствовал. И седые интеллигенты, возможно профессора или даже академики, смеялись как дети.

Неужели неправа мама? Может, слишком придирчива к профессии сына? Как всякая мать… Да, шутки клоуна грубоваты. Ну и что? Такова природа цирка.

И все же сердце матери… Его не обманешь. Тут что-то не так…

Вдруг вспомнил слова Кольки Зайкова — прав Эразм Роттердамский: толпа обожает дураков. Вот и седовласые интеллигенты обожали меня. А спросить бы их в тот момент: не хотите ли вы, почтенные, чтобы ваш сын стал обожаемым клоуном? Среагировали бы, как мой отец. Выходит, обожать — еще не значит уважать. Какой же вывод? Неужели прав мой отец: клоун — ничтожная профессия?

Да ничего подобного! Возмутительный вывод! Цирк без клоуна — не цирк. А цирк — уважаемое искусство, народное. Каждый в стране делает свое дело. Одни производят продукцию, другие помогают отдыхать. Цирк, как и спорт, дает зарядку людям. Да если рассуждать уж так утилитарно, искусство — это тоже продукция. А клоун — фабрика смеха. Его продукция — смех…

Стоп! Продукция-то продукция, а ведь она бывает хорошая и плохая. Значит, и смех… Ой, в какие дебри я полез! Надо ли? Да, надо. Надо же разобраться. Конечно, и смех бывает разный. Слышал ведь я не раз: умный смех, животный смех. Ну, умный — это ясно, это вызванный остроумной шуткой. А что значит животный? От живота, что ли? Нет, скорее от животного. Значит, бессмысленный, вызванный каким-нибудь нелепым действием. Например, моими каскадами. Фу, черт! Неужели виной всему мои каскады? Смеются же люди, смеются весело. Разве такой смех не нужен? Ведь говорят: смех очищает легкие. А легким безразлично, каким смехом их очищают. Чушь! Легким-то безразлично, а клоуну нет. Вызови смех умной шуткой, будут не только обожать, но и уважать. А за одни каскады обожать-то, может, и будут, но прослывешь дурачком. Не отказаться ли от каскадов совсем? Это уже крайность. Просто их надо делать поменьше. Побольше остроумных реприз. А у меня наоборот. Конечно, права мама. Сколько пинков, падений! Сколько шелухи! Явный пересол. В погоне за лишним хохотком утерял чувство меры. Пересмотреть надо, все пересмотреть…

У меня вдруг поднялось настроение. Все поправимо. Даже сейчас не так уж все плохо. Смеялась же мама вначале, даже гордилась мной. Убрать, немедленно убрать лишние дурачества. Нужен сильный сквознячок, чтобы шелуха отлетела. Думать надо над каждым шагом, просеивать, фильтровать каждую репризу. Как огня бояться унижающей пошлости…

И значит, стать уважаемым клоуном? А что! Можно этого добиться? Можно. Прав был Колька, говоря о достоинстве…

Я вздохнул. И прав он был, когда намекал: рановато мне ехать в Москву. Да, начудил я здесь достаточно. Надо просить, чтобы срочно направили куда-нибудь в медвежий угол, и там работать, работать и работать…

В этом решении не было ничего конкретного: как работать, с чего начинать? Но это не волновало меня, это потом… Важно главное: я остаюсь в цирке!

А Лиля?.. Что Лиля? «Скоро окончу институт и не представляю…» Что не представляет? Она… и клоун? Обывательщина… Выходит, ей нужна профессия, а не человек? Клоун ее не устраивает. Что ж, клоун не заплачет…

До вечера бродил по лесу, насвистывал бодрые мотивчики, беспричинно смеялся, передразнивал пение птиц, кидался сухими прошлогодними еловыми шишками.

А вечером, перед представлением, когда с автоматической точностью, не спеша наклеивал чаплинские усики, ко мне в гримировочную вбежала встревоженная Аля:

— Глеб, только что вывесили авизовку, завтра сюда приезжает другой коверный, а тебя направляют в Барнаул.

Вот и не надо никого просить, подумал я, словно сами догадались. И все же внутри неприятно екнуло.

— Барнаул?.. — стал вспоминать. — Это ведь где-то в Сибири.

— Вот видишь, вместо Москвы-то! — ахнула Аля.

Я подмигнул ей и разухабисто запел:

— Перестань дурачиться, Глеб, — сердито сказала Аля.

— Уже перестал, — усмехнулся я.

— Оставь свои переживания, дурачок, возьмись за дело, ты ведь лучший коверный.

— Ты хочешь сказать: лучший дурачок?

— Я тебе серьезно… — продолжала сердиться Аля. — Что думаешь делать дальше?

— Если бы я знал!..

— Давай работать вместе? Буду думать день и ночь, но продумаю какой-нибудь номер для нас двоих. Я тебя так не оставлю, Глеб!

Милая Алька! Люблю ли я ее? Конечно, люблю… как друга.

На другое утро после моей «отставки» я зашел в свою гримировочную, побросал реквизит в багажный ящик, обвязал ящик по всем правилам веревкой и прилепил сверху наклейку с надписью: «Госцирк. Барнаул».

С Москвой покончено. Надолго, конечно. Сам виноват… И все же кольнула обида. Споткнулся человек, и никто не поинтересовался: а почему? Выбросили, и все. Начальники! Только и умеют распекать…

Вышел из гримировочной, сердито хлопнув дверью. Прошел через фойе и вдруг столкнулся с «начальниками».

— Вот он, полюбуйтесь, Борис Петрович! — закричал директор цирка. Рядом с ним стоял художественный руководитель Центрального управления Кравцов. — Ведь как подвел! Уж не запил ли?

— Ну, ну, не может быть, — вопросительно смотрел на меня худрук.

Я не стал опровергать гнусное предположение директора. Унижаться-то!

Худрук повернулся к директору:

— Я займу ваш кабинет, Денис Степанович, на полчасика. Мне надо с ним поговорить.

И кивком головы пригласил меня следовать за ним. Как повелительно! Ему и дела нет, нужны ли мне его нравоучения.

Я шел и со все возрастающим раздражением смотрел на подтянутую фигуру худрука, на красиво уложенные вьющиеся с проседью волосы и холеное лицо с тонкими чертами. Барин! Начнет сейчас поучать с высоты своего положения.

В кабинете худрук сел на место директора за письменный стол, а я плюхнулся в кожаное кресло.

— Курите? — худрук достал коробку «Казбека».

— Свои, — буркнул я, вытянул из кармана папиросу, подкинул ее вверх и ловко поймал губами.

Худрук чиркнул спичкой, дал прикурить мне и прикурил сам. Он курил не спеша, изредка окутываясь облаками дыма, молчал и задумчиво смотрел на меня. Я сложил губы трубочкой и выпускал дым голубыми колечками.

— Не было меня в Москве несколько дней, — заговорил наконец худрук. — Что же вы тут натворили?

Я криво усмехнулся:

— Наоборот, как раз перестал творить.

— Почему?

— Стыдно стало дурака валять.

— Так не валяйте.

— Не валять? А кто такой коверный-клоун? Дурак-профессионал.

В глазах худрука мелькнула веселая искра.

— Едко сказано! Вот и перестраивайтесь.

— Зачем? Толпа обожает дураков.

— Кто это вам сказал?

— Эразм Роттердамский.

Брови худрука удивленно взлетели вверх.

— Вы читали «Похвалу глупости»?

Я смутился. Я не читал «Похвалу»… Худрук сразу понял это.

— Прочтите, обязательно прочтите, полезная книга. А главное, сделаете собственные выводы. Дураки-то разные бывают. Ершовский Иванушка, например, умнее своих братьев…

К чему мне все это?

— Вы извините, — прервал я его, — мне сейчас не до сказок, в дорогу собираться надо. Прорабатывайте меня скорее, да я пошел…

Грубо, конечно, и бестактно. Худрук оказался тактичнее, он пропустил мои слова мимо ушей и неожиданно спросил:

— У вас ведь среднее образование?

— Ну и что?

— Газеты каждый день читаете?

— Ну читаю.

— Так вот, — Худрук загасил папиросу о пепельницу. — Не собираюсь я вас прорабатывать. И в то, что выпиваете, не верю. И вообще нравится мне, как вы работаете. Есть, конечно, огрехи с точки зрения высокого вкуса, и немалые, необходимо почистить… Да и перестроиться. Хотите, дам режиссера?

Он озадачил меня.

— Я еду в Барнаул, какие там режиссеры?

— Оставайтесь в Москве. Переходите на репетиционный период. Постараюсь и зарплату вам сохранить полностью.

Мне стало мучительно стыдно. Этот интеллигентный, пожилой человек, кажется, хочет чем-то помочь мне, а я, мальчишка, позволяю себе…

— Нет, нет, товарищ Кравцов, спасибо вам, но я как-нибудь сам…

— Самому трудно… Что вы, например, думаете о сатире?

— О какой сатире?

— О злободневной, естественно. Вы, конечно, видели «окна Роста» в витринах магазинов?

— Видел.

— Как хлестко высмеивал Маяковский мещанство, подхалимов, бюрократов. Вам бы так.

— Так то Маяковский… И потом, не вяжется как-то: Чаплин — и бюрократ…

Худрук оживился:

— Вот мы и подошли к главному вопросу. Сколько у нас в конвейере коверных щеголяет в иностранных масках: Чарли Чаплины, Гарольды Ллойду, Паты и Паташоны!.. А свой отечественный цирк так в гору идет, что скоро советским артистам звания будем присваивать. Как же можно присвоить звание заслуженного Чарли Чаплину?

Он поразил меня.

— Клоун у ковра и вдруг заслуженный артист? Смешно…

— Ничуть! Цирк — искусство, любимое народом. Артисты цирка — неутомимые труженики, талантливые люди. Будут они заслуженными, вот увидите! Но пока рано еще говорить об этом. Пока что расставайтесь с Чаплиным, Глеб Колышкин.

Даже знает мое имя и фамилию.

— Кем же я стану? Не представляю…

— Я же вам подсказал: клоун у ковра Глеб Колышкин.

Я вздрогнул. Еще удар отцу. Да и маме…

— Нет, нет, товарищ Кравцов. Я подумаю…

— Лучше не придумаете. Оставайтесь в Москве, дадим вам режиссера, авторов, художника.

Работать под своей фамилией? Ну нет!

— Спасибо, товарищ Кравцов, но я сам…

— Ведь не справитесь.

— Справлюсь.

— А вы упорный, — улыбнулся худрук. — Это неплохо. Что ж, попробуйте. Поезжайте. Но если нужна будет помощь, напишите, вызовем в Москву. Договорились?

— Договорились.

— Очень, очень на вас надеюсь!

— Постараюсь, товарищ Кравцов.

— Меня зовут Борис Петрович, — мягко сказал худрук.

— Прощайте, Борис Петрович!

— Не прощайте, а до свидания… клоун Глеб Колышкин!

Взбудораженный вышел я из кабинета, вернулся в гримировочную, сел на багажный ящик и попытался прийти к какому-то решению.

В Москве оставаться не хотелось, причин тому много. Значит, Барнаул. Времени у меня там будет достаточно, тогда и приму решение.

Я похлопал свой видавший виды багажный ящик ладонью по потертому боку:

— Поехали, что ли, в Барнаул, дружище!

⠀⠀